Льюис Уоллес - Бен-Гур

Как бы я хотел выразить весь тот восторг, который содержит в себе эта грядущая жизнь! Не говори, что я ничего не знаю о ней. Того немногого, что я знаю, уж вполне достаточно для меня – бытие Души предполагает условия Божественного превосходства. В таком бытие нет грязи, оно чище воздуха горных вершин, неощутимее света, лишено всего ненужного, как самая чистая эссенция. Это жизнь в своей абсолютной чистоте.

Что же теперь, о сын Гура? Зная столь многое, буду ли я спорить с собой или тобой о несущественном – о форме моей Души? Или о том, где она пребывает? Или о том, что она ест и пьет? Нет. Гораздо более достойно положиться здесь на свою веру в Господа. Вся красота этого мира есть творение его рук, и она свидетельствует о совершенности его вкуса; он творец всех форм; он придает совершенную форму цветку лилии; он окрашивает в чудные цвета розу и дает чистоту капле росы; он слагает музыку природы. В миру он организует нас для нашей земной жизни и определяет ее условия, и они таковы, что, доверчивый как малый ребенок, я оставляю ему и организацию моей Души, как и всех условий жизни после смерти. Я знаю, что он любит меня.

Старик замолк и отпил глоток воды. Рука его, подносившая чашу к губам, дрожала. Бен-Гур и Айрас, которым передались его чувства, молчали. Молодой человек испытал нечто вроде просветления. Ему ясно, как никогда ранее, предстало, что царство духа может быть куда более важным и нужным для людей, чем любое земное царство; Спаситель же и в самом деле окажется в гораздо большей степени Божьим даром, чем величайший из царей.

– А теперь я бы мог спросить тебя, – продолжал Балтазар, – не следует ли предпочесть нашей земной жизни, такой краткой и полной невзгод, великолепную и вечную жизнь, уготованную для Души? Но попробуй задаться вопросом и обдумай его для себя в такой формулировке: допустив, что обе эти жизни равно исполнены счастья, не привлекательнее ли порой один час, чем целый год? Обдумав вопрос таким образом, сын Гура, ты осознаешь значение факта, который я теперь представлю тебе, ибо для меня он удивительнее всех событий и по своему воздействию самый печальный: сама идея о жизни Души почти изгнана из нашего мира. Порой можно найти философов, которые говорят с тобой о Душе, сводя ее к принципу; но поскольку философы ничего не принимают на веру, они не заходят так далеко, чтобы допустить Душу как сущность, и именно поэтому их цели покрыты для них мраком.

Все живое имеет сознание, соизмеримое с его желаниями. Тебя ни о чем не заставляет задуматься то обстоятельство, что в полном объеме способностью размышлять о будущем наделен только человек? Я понимаю это так: этим знаком Господь дает нам возможность познать, что мы созданы им для другой и лучшей жизни; это существо – человек – воистину в высочайшей степени необходимо для нашего мира. Но, увы, народы не желают понимать этого! Они живут одним днем, словно настоящее воплощает в себе абсолютно все, и твердят: «После смерти уже ничего не будет; а если даже что-то там и есть, то, поскольку мы об этом ничего не знаем, то нечего об этом и думать». Поэтому, когда смерть призывает их к себе, они не могут насладиться великолепием жизни после смерти, поскольку не соответствуют ей. Я бы сказал так: высшее наслаждение, доступное человеку, есть вечная жизнь в обществе Господа. Увы, сын Гура, но я должен сказать, что в этом обществе вон тот дремлющий верблюд ничем не хуже святейших жрецов нынешнего дня, служащих у высочайших алтарей самых великолепных храмов. Так много людей привязаны к этой низкой земной жизни! Они почти забыли, что за ней должна прийти другая жизнь!

Что касается меня, то говорю вам совершенно откровенно – я бы не променял одного часа жизни Души на тысячу лет жизни человека.

После этих слов египтянин словно отрешился от окружающих его людей и погрузился в задумчивость.

– В этой жизни свои проблемы, – молвил он, – и есть люди, которые тратят все свое время, пытаясь решить их. Но что эти проблемы по сравнению с теми, которые ждут их потом? Что они по сравнению с познанием Бога? Не свиток с перечнем тайн, но сами тайны раскрылись бы передо мною в этот час; даже самые сокровенные и ужасные – те, о которых мы ныне даже боимся задумываться, – которые кладут берегами предел пустоте, освещают собой темноту и из ничего создают вселенную. Все пределы стали бы для меня доступными. Я бы исполнился божественным знанием; узрел бы всю славу мира; познал бы вкус всех наслаждений и наслаждался бы ими всю жизнь. А когда бы наступил конец этого часа и Господь в своей неизреченной милости сказал бы мне: «Ты будешь служить мне вечно», то исполнились бы мои самые сокровенные желания и все удовольствия прошлой жизни показались бы мне тихим звоном далеких колоколов.