Льюис Уоллес - Бен-Гур

– «Я позволю себе далее припомнить, – читал он, – что, когда ты принимал меры в отношении семьи Бен-Гура, – здесь молодой человек был вынужден снова остановиться и сделать глубокий вдох, – мы оба разработали план, который представлялся нам наиболее эффективным для осуществления преследуемых нами целей, поскольку обеспечивал молчание и вел к неизбежной, но естественной смерти».

Голос Бен-Гура прервался. Лист папируса выпал из его рук, он закрыл ладонями лицо.

– Они мертвы – все мертвы. В живых остался один только я.

Шейх некоторое время молчал, сочувствуя горю юноши. Затем он поднялся и произнес:

– Сын Аррия, мне следует попросить у тебя прощения. Прочитай это послание наедине. Когда же ты обретешь силы пересказать его мне, дай знать, и я вернусь.

С этими словами он вышел из шатра. Это был один из лучших поступков в его жизни.

Бен-Гур бросился на оттоманку и дал волю своим чувствам. Когда они несколько успокоились, он сообразил, что часть письма осталась непрочитанной, и, подняв папирус с земли, продолжил чтение. «Ты, безусловно, припомнишь, – гласило далее послание, – «что ты повелел сделать с матерью и сестрой злоумышленника; и, если бы я ныне все-таки пожелал узнать, живы ли они или мертвы…» На этих словах Бен-Гур остановился, перечитал их снова и снова и затем воскликнул:

– Он не знает, мертвы ли они; он этого не знает! Будь же благословенно имя Господа! Надежда еще не потеряна!

Он снова перечитал предложение и, подкрепленный надеждой, дочитал письмо до конца.

– Они не мертвы, – произнес он после некоторого раздумья. – Они не мертвы, иначе бы он знал об этом.

Вновь перечитав письмо с начала до конца, на этот раз куда более внимательно, он еще больше укрепился в этом мнении. Тогда он послал за шейхом.

– Когда я впервые вошел в твой гостеприимный шатер, о шейх, – уже совершенно успокоившись, сказал он, – у меня не было намерения рассказывать о себе что-либо, разве только убедить тебя в том, что у меня достаточно опыта, чтобы ты мог доверить мне своих лошадей. Я не хотел поведать тебе свою историю. Но воля судьбы, которая послала мне в руки это письмо и дала возможность прочитать его, столь необычна, что я чувствую себя обязанным довериться тебе до конца. Более всего меня убеждает в этом то, что нам обоим, как оказалось, угрожает один и тот же враг, против которого нам лучше выступать заодно. Я прочту тебе письмо со своими пояснениями, и тебе станет понятно, почему оно произвело на меня такое сильное впечатление. Если ты счел мое поведение недостойным мужчины, то сможешь понять и простить меня.

Шейх внимательно слушал Бен-Гура, который принялся переводить ему каждый абзац письма, особо выделив при этом строки: «Я встретил вчера иудея в роще Дафны, и даже если он сейчас и не там, то, несомненно, в ближайших окрестностях, что облегчает мою задачу – не упускать его из виду. Если бы ты спросил меня, где он обретается в настоящий момент, я ответил бы тебе с совершенной уверенностью, что его сейчас можно найти в Пальмовом саду».

– Ах! – стиснув в кулаке бороду, воскликнул Илдерим таким тоном, что любой знающий его человек сказал бы, что шейх скорее удивлен, чем разгневан.

– «В старом Пальмовом саду, – продолжал переводить Бен-Гур, – в шатре предателя Илдерима».

– Предателя?! – воскликнул старик в страшном гневе. На лбу и шее у него вздулись жилы.

– Минуту терпения, о шейх, – умоляюще произнес Бен-Гур. – Это мнение о тебе Мессалы. Выслушай же его доводы.

И он продолжал чтение:

– «… в шатре у предателя Илдерима, который недолго сможет избегать нашей карающей руки. Не удивлюсь, если Максентий в качестве одной из первых мер посадит этого араба на корабль для отправки его в Рим».

– В Рим! Меня, Илдерима, шейха десяти тысяч всадников с копьями в руках, – меня в Рим!

Он прыжком вскочил с оттоманки, раскинув руки в стороны. Пальцы его рук подогнулись, как когти птицы, глаза блестели, как у змеи.

– О Боже! Нет, все боги, кроме римских! Когда же прекратится это оскорбление? Я свободный человек, мой народ тоже свободен. Неужели нам суждено умереть рабами? Или, еще хуже, неужели мне придется жить подобно собаке, ползающей у ног своего хозяина? И лизать руку с плеткой? Мое достояние уже не мое; и сам я не принадлежу себе; целиком и полностью я должен принадлежать Риму. О, если бы я мог снова стать молодым! Ах, если бы мне сбросить с плеч лет двадцать… или десять… или хотя бы пять!

Стиснув зубы, он воздел руки к небу; затем, под влиянием какой-то пришедшей в голову мысли быстро подошел к молодому человеку и сильными руками крепко схватил его за плечи.