Льюис Уоллес - Бен-Гур

Его язык и облик выдавали в нем римлянина.

Хотя араб не умел читать на латыни, но говорить на ней он мог, поэтому он с достоинством произнес:

– Я шейх Илдерим.

Прибывший потупил взор и с притворным смирением произнес:

– Я слышал, что тебе нужен возница для гонок.

Губы Илдерима под седыми усами презрительно скривились.

– Ступай своей дорогой, – ответил он. – У меня уже есть возница.

Он было повернул коня, готовясь ускакать, но прибывший просительно произнес:

– О шейх, я так люблю лошадей, а твои, как мне сказали, самые красивые в мире.

Старый араб был тронут; он натянул поводья, словно колеблясь, и после секундной паузы ответил:

– Не сегодня, только не сегодня; как-нибудь в другой раз я тебе их обязательно покажу. Сейчас я очень занят.

Дав шпоры коню, он направил его в поле. Незнакомец же, улыбаясь, пустился в обратный путь. Он выполнил свою миссию.

Так несколько дней до открытия игр в становище шейха в Пальмовом саду появлялись незнакомцы порой даже по двое и трое в день, – заявляя, что они хотят получить место возницы.

Таким образом Мессала следил за Бен-Гуром.

Шейх ждал, весьма удовлетворенный, пока Бен-Гур уведет своих лошадей с утренней тренировки. Весьма же удовлетворен он был потому, что видел их бег во весь опор: нельзя было сказать, какая из лошадей самая быстрая, а какая – самая медленная; короче говоря, вся четверка шла как один.

– Сегодня после обеда, о шейх, я верну тебе Сириуса, – сказал Бен-Гур, потрепав красавца вороного по шее. – Я возвращаю его и ставлю вместо него колесницу.

– Уже? – удивленно переспросил Илдерим.

– С такими лошадьми вполне хватит и одного дня. Они не пугливы, сообразительны, совсем как люди, и любят заниматься. Вот этот, – и он указал на самого молодого коня из четверки, – тот, которого ты зовешь Альдебараном, – самый быстрый, в одном заезде на стадий [93]он обойдет всех остальных минимум на три корпуса.

Илдерим разгладил бороду и с хитрецой во взгляде спросил:

– Альдебаран самый быстрый, но кто из них самый медленный?

– Вот этот. – И Бен-Гур указал на Антареса. – Да, он самый медленный, но он одержит победу, о шейх, потому что может бежать весь день – целый день от зари до зари; так что, когда солнце зайдет, он догонит самого быстрого.

– Опять-таки правильно, – кивнул головой Илдерим.

– Я боюсь только одного, о шейх.

Шейх тут же посерьезнел.

– В своей жажде триумфа римлянин способен на самые грязные уловки. Во время игр – заметь, любых игр – римляне неистощимы на всякие трюки; а уж на гонках колесниц их жульничество не имеет пределов, они идут на все – и могут проделать что угодно с лошадьми, их хозяевами или возницами. Поэтому, шейх, как следует присматривай за всем, чем ты обладаешь; с этого момента и до окончания гонок не позволяй незнакомцам глазеть на твоих лошадей. А чтобы быть в совершенной безопасности, пойди на большее – установи вооруженную охрану, которая должна будет день и ночь охранять их. Тогда я уже ничего не буду бояться.

У входа в шатер они спешились.

– Я обязательно приму меры, о которых ты сказал. Клянусь славой Господней, ни одна рука не коснется моих лошадей, кроме рук моих близких. Сегодня же вечером их начнут охранять. Но, сын Аррия, – и с этими словами Илдерим достал из-за пазухи пакет и медленно открыл его, опускаясь между тем на оттоманку, – взгляни сюда и помоги мне разобраться с этой чертовой латынью.

И он протянул послание Бен-Гуру.

– Вот, прочитай – и прочитай вслух, памятуя, что латынь – язык твоих отцов. Для меня же этот язык – сущее наказание.

Бен-Гур был в хорошем настроении и начал читать совершенно беззаботно. Но уже первые слова «Мессала – Грату» заставили его запнуться, нехорошее предчувствие сжало его сердце. Илдерим заметил его волнение.

– Ну что же ты, я жду.

Бен-Гур поспешил извиниться и стал переводить послание, которое оказалось одним из писем, с такими предосторожностями отправленных Мессалой Грату на следующее утро после пирушки во дворце.

Первые строки письма были интересны лишь как свидетельство того, что его автор не избавился от своей привычки насмешничать надо всем и вся; но, когда Бен-Гур стал передавать ту часть письма, которая должна была оживить память Грата, голос его задрожал, и он снова был вынужден прерваться, чтобы успокоиться. Сделав над собой видимое усилие, он возобновил чтение.