Генрих Фольрат Шумахер - Береника

– Неужели я тебе так ненавистен? – шептал он. – Конечно… та маленькая услуга, которую случай помог мне оказать тебе, не дает права на твою дружбу. Я все-таки римлянин – враг твоего народа, и ты должна меня ненавидеть…

Ему показалось, что она хочет что-то сказать, он наклонился к ней, затаив дыхание, но она не произнесла ни звука.

– Не знаю, – прошептал он, растерявшись. – Ты не была такой молчаливой и странной в тот вечер, когда я увидел тебя впервые. Теперь же… Саломея, если бы ты могла заглянуть мне в душу… Я не могу отделить мысли о тебе от мысли о моей матери. Она уже умерла давно; она была простая старая женщина, не очень умная, но она любила меня, и я ее любил; с тех пор, как помню себя, я всегда был окружен тихим дыханием ее души. И теперь, когда я смотрю на тебя, мне кажется… что-то перешло к тебе от умершей, что-то высокое, теплое. Мне кажется, будь она жива, она бы, взглянув на тебя, сказала мне: сын мой, вот жена для тебя.

Он замолчал и напряженно вглядывался в ее черты, ища в них ответа.

– Зачем ты мне это говоришь? – глухо спросила она.

– Зачем? Саломея, если бы была возможность, если бы ты хотела…

– Что?

Он взглянул на нее удивленно и растерянно.

– Разве ты не понимаешь, о чем я говорю? Я часто представлял себе, как это будет. Тихий домик у берега моря… Тенистый сад… Чистый ручей… Тихий шелест деревьев вдали от шума и суеты, и среди всего только мы двое. Только ты и я, я и ты!

– Римлянин и иудейка?…

Она проговорила это беззвучно, без горечи, но в голосе ее было что-то бесконечно печальное.

– Об этом я тоже думал, – поспешно сказал он. – Я много думал, с тех пор; учение греческих и римских философов, таинственные мистерии египтян, они меня не удовлетворяют, мне чего-то в них недостает, нет в них глубины. Может быть, я нашел бы это в твоей вере…

На ее лице отразилось глубокое волнение. Как он ее любит! Но теперь слишком поздно…

Она вздрогнула и закрыла глаза. Флавий Сабиний взял ее за руку. Его мягкое прикосновение было ей приятно. Она еле смогла удержаться от слез, ее тонкая рука была неподвижна и холодна как лед; пульс едва бился. Но ожившее вдруг лицо пробуждало в нем надежду.

– Знаешь, – сказал он, – несчастье, постигшее тебя и твою семью, показало мне всю глубину моей любви. Я прежде никогда не чувствовал злобы. Этерний Фронтон – первый человек, которого я возненавидел. При одной мысли об опасности, угрожающей тебе, я весь дрожал. Я бросился к Агриппе – вашему царю, а от него к сестре его Беренике. Она подала мне слабую надежду. Вернувшись с Кармеля, она позвала меня к себе, чтобы поговорить о тебе и о твоей семье. Она хотела упросить Тита, чтобы он отдал тебя и Тамару ей. Только с этой целью она и ездила на Кармель. Но ей не удалось выполнить свое намерение. Береника все-таки обещала помочь, она предложила мне смелый план… В городе, занятом римскими войсками, никто не станет остерегаться нападения… Я сделал все приготовления и воспользовался случаем, чтобы прийти с Титом сюда. Я надеялся увидеть тебя или по крайней мере дать тебе знать каким-нибудь образом о том, что готовится…

Он замолчал. В первый раз Саломея взглянула ему прямо в лицо своими большими, глубокими, печальными глазами. В них дрожало отражение усталой души.

– А ты не подвергнешься опасности? – спросила она.

Ее участие тронуло и обрадовало его.

– Если бы моя жизнь понадобилась для твоего спасения, я охотно отдал бы ее за тебя! – воскликнул он. Он изложил ей план Береники. – Все должно произойти в эту же ночь. Декурион Сильвий узнал, где содержатся Тамара и Саломея. Гликерию они подкупили. Они смогут уехать из Птолемиады без всяких препятствий. Один из людей Береники, хорошо знающий окрестности, проводит их в горы, а там уже беглецы будут в безопасности и потом доберутся до Гишалы.

– Когда ты будешь далеко от меня, среди твоего народа, – закончил Сабиний взволнованно, – может быть, ты вспомнишь обо мне как о друге. И тогда, как только кончится война и снова наступит мир, тогда…

Она перебила его.

– А мой отец, – спросила она, – его тоже?…

– Невозможно освободить его из тюрьмы городской префектуры, – ответил он упавшим голосом: – Но я клянусь тебе памятью моей матери: я сделаю все, что в моих силах.

Тит и Фронтон поднялись.

– Нас сейчас разлучат, – сказал Сабиний. – Скажи, Саломея, ты готова?

Она вспомнила глаза Тамары, когда ее били. Она не допустит, чтобы Тамара подверглась такой же участи, как она. Саломея встала и твердым голосом ответила: