Еще одно светящееся окно было окном кабинета судьи Наррагансетта. Судья сидел за столом, свет лампы падал на старинный документ. Он помечал и правил противоречия в его формулировках, некогда ставшие причиной его краха. Сейчас он был занят тем, что добавлял к нему новую оговорку: «Конгресс не должен принимать законов, ограничивающих свободу производства и торговли…»
В лесу светился прямоугольник окна дома Франсиско д’Анкония. Франсиско лежал на полу перед пляшущими языками пламени, завершая чертеж своей плавильни. Хэнк Риарден и Эллис Уайэтт сидели у камина.
– Джон будет изобретать новые локомотивы, – говорил Риарден, – а Дагни руководить первой железной дорогой между Нью-Йорком и Филадельфией. Она…
Услышав следующую фразу, Франсиско резко вскинул голову и рассмеялся; это был радостный смех, смех победы, смех свободы, смех избавления. Они не могли слышать музыку Пятого концерта Халлея, парящую где-то в вышине, но смех Франсиско был под стать ее звукам. Раздумывая над этой фразой, Франсиско представлял себе лучи весеннего солнца на открытых лужайках перед домами по всей стране, искры электродвигателей, блеск стали в растущих каркасах новых небоскребов, глаза молодежи, глядящие в будущее уверенно и бесстрашно.
Вот та самая фраза, которую произнес Риарден:
– Она, конечно же, попытается разорить своими расценками на грузовые перевозки, но я смогу держать удар.
На самом высоком из досягаемых уступов горы виднелось слабое мерцание: отблеск звезд на волосах Джона Голта. Он стоял, глядя не на долину внизу, а на темный мир за ее пределами. Рука Дагни лежала на его плече, и ветер переплетал их волосы. Дагни знала, почему он захотел пойти в горы, почему остановился именно здесь и о чем задумался. Знала, какие слова он произнесет, и знала, что услышит их первой.
Они не видели мира за горами, там были лишь пустота и безжизненные скалы, но за этой темнотой скрывался лежащий в руинах континент: дома без крыш, ржавеющие трактора, темные улицы, заброшенные рельсы. Однако вдалеке, на краю земли, ветер колыхал легкое пламя, вызывающе упорное пламя Факела Уайэтта, оно трепетало, исчезало и вспыхивало снова, его невозможно было погасить. Казалось, оно напряженно ждет тех слов, которые Джон Голт должен был теперь произнести.
– Путь расчищен, – сказал Голт. – Мы возвращаемся в мир.
Он поднял руку и начертал в пространстве над разоренной землей символ доллара.
Моя частная жизнь есть квинтэссенция моих романов; мое отношение к творчеству выражается фразой: «И я это всерьез». Я всегда жила в соответствии с той философией, которую представляю в своих книгах, – она определяла мои поступки и действия моих персонажей. Конкретика в романах разная, абстракции одни и те же.
В девятилетнем возрасте я решила стать писательницей, и все, что делала, было посвящено этой цели. Я американка по выбору и убеждению. Я родилась в Европе, но приехала в Америку, потому что эта страна была основана на моральных принципах, созвучных моим, и была единственной страной, где писатель чувствует себя свободным. Я приехала сюда одна, окончив европейский университет. Я пережила тяжелые времена, зарабатывая на жизнь случайными работами, пока не смогла добиться финансового успеха литературным трудом. Никто не помогал мне, и я никогда не считала, что кто-то должен мне помогать.
В университете основным моим предметом была история, предметом особого интереса – философия; первая давала знания о человеческом прошлом для будущего писательства; вторая помогла достичь объективного определения ценностей. Я обнаружила, что первую можно выучить, но вторую нужно создать самой.
Насколько себя помню, я всегда была последователем той философии, которой верна и теперь. За годы я выучила многое и расширила свое познание о частностях, характерных проблемах, определениях, приложениях – и намерена расширять его дальше, – но никогда не меняла своих принципов. Моя философская концепция основана на представлении о человеке как героическом существе, нравственно оправданной целью жизни которого является собственное счастье, самой благородной деятельностью – созидательный труд, а бесспорным абсолютом – разум.
Единственным философом, долг перед которым я могу признать, является Аристотель. Я категорически не согласна со многими аспектами его философии, но его определение законов логики и методов человеческого познания фундаментальны для культуры, потому некоторые разночтения несущественны. Я отдаю ему должное в заглавиях трех частей романа «Атлант расправил плечи».
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу