Айн Рэнд - Атлант расправил плечи

– Дагни, ты прямо в Нью-Йорк? – спросил он спокойным, непринужденным тоном хозяина, доставая бутылку старого вина.

– Да, – ответила она так же спокойно.

– Я улетаю завтра в Буэнос-Айрес, – сказал он, откупоривая бутылку. – Не уверен, вернусь ли потом в Нью-Йорк, но если да, тебе будет опасно видеться со мной.

– Это меня не волнует, – сказала она, – если ты не считаешь, что я больше не вправе с тобой видеться.

– Это так, Дагни. В Нью-Йорке не вправе.

Франсиско стал разливать вино по стаканам и взглянул на Голта:

– Джон, когда решишь, вернешься в мир или останешься здесь?

Голт посмотрел на него, потом неторопливо ответил тоном человека, сознающего последствия своих слов:

– Я решил, Франсиско. Я возвращаюсь.

Рука Франсиско замерла. Несколько секунд он не видел ничего, кроме лица Голта. Поставил бутылку и, хотя не сделал шага назад, казалось, взгляд его отдалился настолько, чтобы видеть их обоих.

– Ну конечно, – произнес он.

Казалось, Франсиско отдалился еще больше и теперь видит всю протяженность их жизни; голос его звучал ровно, бесстрастно, под стать масштабу его видения:

– Я знал это двенадцать лет назад. Знал, когда ты сам не мог знать, и должен был понять, что и ты поймешь. В ту ночь, когда ты вызвал нас в Нью-Йорк, я осознал, кто является воплощением всего, – он обращался к Голту, но смотрел на Дагни, – всего, что ты искал… всего, ради чего ты призывал нас жить или умереть, если потребуется. Мне нужно было понять, что и ты увидишь. Иначе и быть не могло. Так и должно быть. Все определилось тогда, двенадцать лет назад, – он взглянул на Голта и негромко засмеялся: – И ты говоришь, что мне пришлось тяжелее всех?

Франсиско резко отвернулся, потом очень медленно, словно с подчеркнутой значимостью, продолжил разливать вино в три сосуда на столе. Поднял оба серебряных кубка, поглядел в них, потом протянул один Дагни, другой Голту:

– Берите. Вы это заслужили, и это не было случайностью.

Голт взял кубок из его руки, но казалось, сделал это взглядом.

– Я отдал бы все на свете, чтобы было иначе, – сказал Голт, – кроме того, что отдать невозможно.

Дагни, держа кубок, посмотрела на Франсиско так, чтобы он увидел, как она перевела взгляд на Голта.

– Да, – сказала она тоном ответа на вопрос. – Но я не заслужила этого – и то, что заплатили вы, я плачу сейчас и не знаю, смогу ли расплатиться полностью, но если ад – это цена и мера, тогда позвольте мне быть самой жадной из нас троих.

Когда они пили, Дагни стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как вино струится по горлу, и понимала, что это самая мучительная и самая торжественная минута их жизни.

Дагни не разговаривала с Голтом, пока они вдвоем добирались до его дома. Она не смотрела на него, понимая, что даже беглый взгляд может быть слишком опасным. Она чувствовала в этом молчании покой полного понимания, а еще ощущала напряжение, сознавая, что они не могут назвать то, что понимают.

Но она взглянула на Голта в его гостиной, твердо, словно бы во внезапной уверенности, что имеет на это право, уверенности, что не сломится и что теперь говорить безопасно. Дагни произнесла ровным голосом, в котором не звучало ни просьбы, ни торжества, это была просто констатация факта:

– Вы возвращаетесь во внешний мир, потому что там буду я.

– Да.

– Я не хочу, чтобы вы возвращались.

– От вашего желания это не зависит.

– Вы возвращаетесь ради меня.

– Нет, ради себя.

– Позволите мне видеться там с вами?

– Нет.

– Будете наблюдать за мной, как раньше?

– Еще пристальнее.

– Ваша цель защищать меня?

– Нет.

– Тогда какая же?

– Быть там в тот день, когда решите присоединиться к нам.

Дагни внимательно посмотрела на него, позволив себе лишь эту реакцию, но словно ища ответа на его слова, которые не совсем поняла.

– Все остальные соберутся здесь, – объяснил Голт. – Оставаться там станет слишком опасно. Я стану вашим последним ключом для входа в долину перед тем, как дверь закроется навсегда.

– О! – Дагни подавила этот звук, потому что он превращался в стон. Потом, вновь обретя тон безличной отрешенности, спросила: – А если я скажу, что мое решение окончательно, и я никогда не присоединюсь к вам?

– Это будет ложью.

– А если я сейчас решу, что хочу сделать его окончательным и стоять на нем, каким бы ни оказалось будущее?

– Независимо от того, какие факты увидите и какие убеждения сформируете?

– Да.

– Это будет хуже, чем ложь.