Айн Рэнд - Атлант расправил плечи

– Вы надеялись увидеть этот день, когда оставляли двигатель?

– Нет.

– Надеялись получить возможность вновь построить его в другом месте?

– Нет.

– И были готовы бросить его навсегда в груде металлолома?

– Да, именно из-за того, что этот двигатель для меня значил, – медленно ответил Голт, – мне требовалось быть готовым оставить его разваливаться и сгинуть навсегда.

Он взглянул прямо ей в лицо, и она услышала в его голосе спокойную, твердую безжалостность:

– Как и вам потребуется быть готовой позволить рельсам «Таггерт Трансконтинентал» развалиться и сгинуть.

Дагни подняла голову, посмотрела ему в глаза и негромко сказала:

– Не требуйте от меня немедленного ответа.

– Не буду. Мы скажем вам все, что вы захотите узнать. И не станем торопить с решением, – потом добавил, и Дагни была удивлена внезапной мягкости его голоса: – Такого равнодушия к миру, какое требуется от нас, достичь труднее всего. Я знаю. Мы все через это прошли.

Дагни смотрела на тихую, мирную комнату, на свет, дарованный его двигателем, на лица людей самой невозмутимой и сплоченной компании, какую она только видела.

– Что вы делали, когда ушли с « Двадцатого века »? – спросила она.

– Высматривал яркие вспышки в сгущавшейся ночи дикости – вспышки способностей, интеллекта. Наблюдал за их путем, за их борьбой и мучением, а потом уводил их, когда понимал, что они настрадались достаточно.

– Что вы говорили им, убеждая бросить все?

– Говорил, что они правы.

И в ответ на вопрос в ее взгляде Голт добавил:

– Я давал им гордость, о которой они не знали. Давал слова, ее определявшие. Давал бесценный дар, в котором они давно нуждались, сами того не подозревая – моральную поддержку. Вы назвали меня разрушителем и охотником за людьми? Я был организатором этой забастовки, вождем восстания жертв, защитником угнетенных, обездоленных, эксплуатируемых. И когда я сейчас произношу эти слова, они имеют буквальный смысл.

– Кто первым последовал за вами?

Голт сделал краткую, многозначительную паузу, потом ответил:

– Два моих лучших друга. Один из них вам знаком. И, пожалуй, вы лучше всех знаете, какую цену он заплатил за это. Третий – наш учитель, доктор Экстон. Чтобы он присоединился к нам, оказалось достаточно одной беседы как-то вечером. Уильям Гастингс, мой начальник в исследовательской лаборатории « Двадцатого века », пережил нелегкое время, борясь с собой. На это у него ушел год. Но он присоединился к нам. Затем Ричард Халлей. Потом Мидас Маллиган.

– Встреча с которым заняла всего пятнадцать минут, – вставил тот.

Дагни повернулась к нему:

– Эту долину предоставили вы?

– Да, – ответил Маллиган. – Поначалу она была моим частным владением. Я купил ее уже довольно давно, купил многие мили этих гор, у фермеров и скотоводов, не понимавших, чем владеют. Долина не обозначена ни на одной карте. Дом этот построил, когда решил уйти. Перекрыл все пути подступа сюда, кроме одной дороги – она отлично замаскирована и никому ее не найти, – и оборудовал это место так, чтобы оно могло существовать независимо, чтобы я мог жить здесь до конца своих дней и не видеть ни одного грабителя. Когда узнал, что Джон привлек на свою сторону Наррангасетта, пригласил судью сюда. Потом попросил присоединиться к нам Ричарда Халлея. Остальные сперва оставались за ее пределами.

– У нас не было никаких правил, – снова заговорил Голт, – кроме одного: когда человек приносил нашу клятву, он брал на себя обязательство не работать по профессии, не отдавать миру плодов своего разума. Каждый держал слово на свой лад. Те, у кого были деньги, уходили на покой и жили на свои сбережения. Те, кто вынуждены были трудиться, брались за самую скромную работу, какую могли найти. Одни из нас уже были знаменитыми и успели натерпеться, других – как вашего юного тормозного кондуктора, которого открыл Халлей, – мы убедили еще до того, как их начали мучить. Но от своего разума, от любимой работы, мы не отреклись. Каждый продолжал заниматься своим настоящим делом, так или иначе, в то время, какое удавалось выкроить, – но делали это лишь для себя, ничего не давая миру, ничем не делясь с ним. Мы были рассеяны по всей стране, словно изгнанники, да, собственно, и были ими, только теперь сознательно играли эту роль. Единственной отрадой для нас бывали те редкие случаи, когда мы могли видеться.

Мы обнаружили, что любим встречаться – дабы напоминать себе, что люди еще существуют. Поэтому решили выкраивать один месяц в году и проводить его в этой долине с целью отдохнуть, пожить в разумном мире, занимаясь своим настоящим делом открыто, обмениваясь своими достижениями, – здесь они оплачивались, а не экспроприировались. Каждый построил себе на свои деньги дом – ради одного месяца жизни из двенадцати. После этого остальные одиннадцать переносились легче.