Генри Миллер - Плексус

Наконец мы приступили ко второй попытке, на сей раз медленно и осторожно. То, как я возился с каждым гвоздем, нормального человека свело бы с ума. Но Карен был кем угодно, только не нормальным человеком. Стоя на своей карфагенской башне, он без передышки давал указания и подбадривал меня. Я не мог понять, почему он сам не прибивает дранку, а я бы подавал ее наверх. Но он был счастлив, только когда руководил работой. Даже если предстояло простое дело, он умудрялся разбить его на множество частей, что требовало участия нескольких помощников. Для него не имело значения, сколько времени уйдет на это, главное, чтобы все было сделано по-его, то есть с максимальной затратой сил. Это он называл «эффективностью» и вынес из Германии, когда учился строить орга́ны. (Почему орга́ны? Чтобы лучше разбираться в музыке.)

Я пришил всего несколько дранок, когда позвали ко второму завтраку. Лотта подала холодные остатки вчерашнего банкета, назвав все это «салатом». К счастью, было несколько бутылок пива, чтобы сдобрить еду. Было даже немного винограда. Я ел его медленно, по ягодке, растягивая не столько удовольствие, сколько время. Спина у меня уже выглядела так, словно с нее содрали кожу. Мона хотела, чтобы я надел рубашку. Я отговорился тем, что загораю очень быстро. Что не вижу смысла накидывать рубашку. Карен, в общем, был не дурак и предложил отложить работу на крыше на более позднее время, а пока заняться каким-нибудь «легким» делом. И принялся объяснять, что начертил несколько сложных таблиц, которые надо подправить и переделать.

– Нет, будем продолжать крыть крышу, – настаивал я. – Я только начал осваиваться.

Поскольку мой довод показался ему убедительным и логичным, Карен проголосовал за то, чтобы снова заняться крышей. В очередной раз мы взобрались по лестнице, сделали несколько ходок по коньку с охапками дранки и, усевшись на корточки, принялись за дело. Вскоре пот лил с меня градом. Чем сильней я потел, тем громче гудели и злей кусали мухи. Моей спине было не лучше, чем бифштексу на раскаленной сковородке. Я с удвоенной энергией застучал молотком.

– Отличная работа, Хэнк! – вопил Карен. – При таком темпе мы закончим за день или два.

Не успел он это выкрикнуть, как дранка вылетела из-под молотка и попала прямо ему в бровь. Струя крови залила ему глаз.

– Ох, дорогой, ты ранен? – всполошилась Лотта.

– Пустяки, – отмахнулся он. – Продолжаем, Генри.

– Я принесу йод! – крикнула Лотта и побежала в дом.

Я совершенно непроизвольно разжал пальцы, и молоток вывалился у меня из руки. Проскользнув сквозь обрешетку, он угодил Лотте в голову. Та заверещала, словно ее цапнула акула, и Карен мигом скатился со своего насеста.

Пора было прекращать работу. Лотту пришлось уложить в постель и позаботиться о холодном компрессе на голову. У Карена глаз был залеплен здоровенным куском пластыря. Но он не проронил ни единого слова жалобы.

– Боюсь, сегодня тебе снова придется заняться обедом, – сказал он Моне.

Мне показалось, что в его голос закралась нотка скрытого удовольствия. Мы с Моной с трудом сдерживали ликование. Для приличия мы выждали минуту, прежде чем приступить к обсуждению меню.

– Готовь что хочешь, – сказал Карен.

– Как насчет отбивных из молодого барашка, – предложил я, – с фасолью, лапшой и, быть может, еще с артишоками?

Карен считал, что это будет замечательно.

– А ты не возражаешь? – обратился он к Моне.

– Ничуть, – ответила она. – С радостью приготовлю.

Потом, словно это только что пришло ей в голову, добавила:

– Кажется, вчера мы привезли рислинг? Думаю, бутылочка рислинга к отбивным – это совсем неплохо.

– Да, это то, что надо, – поддержал ее Карен.

Я принял душ и облачился в пижаму. Предвкушение еще одного превосходного обеда придало мне новые силы. Я готов был даже поработать с диктофоном, чтобы показать свою признательность.

– Тебе бы лучше отдохнуть, – сказал Карен. – Завтра помучаешься, все мышцы будут болеть.

– Может быть, те таблицы? – предложил я. – У меня руки чешутся сделать что-нибудь полезное. Очень жаль, что я был так чертовски неловок.

– Брось! Ты целый день вкалывал, а теперь расслабься, пока обед готовится.

– Ну раз ты настаиваешь, так тому и быть.

Я открыл бутылку пива и плюхнулся в мягкое кресло. Вот так мы жили au bord de la mer [88]. Бесконечная песчаная коса и накатывающийся шум прибоя, который всю ночь гремел в ушах грандиозной токкатой. Время от времени песчаные бури. Песок проникал во все щели, даже сквозь закрытые окна. Мы все были хорошими пловцами, и взлетали вверх, и скользили стремительно вниз на мощных волнах прибоя, словно выдры. Карен, норовивший всегда все усовершенствовать, приспособил к делу надувной матрац. После сиесты, которую он проводил, покачиваясь над морскою бездной, он уплывал на милю или две от берега, чем изрядно пугал всех нас.