Маргарет Этвуд - Мадам Оракул

С краю зеркала что-то мелькнуло. Я судорожно охнула и обернулась. Сзади кто-то есть! Но нет, никого. Совершенно очнувшись, я услышала из соседней комнаты приглушенный шум телевизора и голос комментатора: «Он ведет мяч, бьет по воротам… Мяч стремительно летит обратно! Возможно, рикошет… Сейчас будет повтор…»

Я опустила глаза и посмотрела на бумагу. Там, какими-то каракулями, ничуть не похожими на мой почерк, было выведено одно-единственное слово:

НАКЛОН

Я задула свечу, включила верхний свет. Наклон? Что за чушь? Что, скажите на милость, имеется в виду? Я достала тезаурус Роже в бумажной обложке, по которому обычно подбирала синонимы к распространенным словам, вроде дрожать – трястись, трепетать, ходить ходуном ; и нашла это слово.

Наклон – 1. обычно о судне, самолете: крен; 2. склонение, наклонение / о голове : кивок.

Что за идиотское слово, подумала я, какой от него прок Пенелопе или Эстелле? И только потом ясно осознала, что произошло. Я написала что-то без своего ведома и, хуже того, видела в зеркале, точнее в комнате, какого-то человека – он стоял за моей спиной. Это совершенно точно. Я сразу вспомнила все, о чем говорила Леда Спротт; все было по-настоящему, абсолютно реально; кто-то пытался мне что-то сообщить. Я захотела вернуться в мрачный, странно светящийся коридор и увидеть, что там, с другой стороны…

И все же меня туда вовсе не тянуло. Слишком страшно – и слишком нелепо. Что за глупости, свечи, зеркала; я же не какая-нибудь престарелая спиритка. Мне, конечно, нужно послание для Пенелопы, но я совсем не готова спалить ради него себя.

Я пошла на кухню и налила еще виски.

С этого все и началось. Зеркало и любопытство победили. Пенелопа была временно забыта, осталась сидеть в кресле: ею я займусь позже. Слово предназначалось не ей, а мне; необходимо выяснить, в чем тут соль. Наутро я отправилась в ближайший супермаркет «Лоблауз», купила шесть пар длинных свечей и в тот же вечер, пока Артур смотрел футбол, снова вошла в зеркало.

Ощущения были примерно те же, что и в прошлый раз, и так продолжалось примерно три месяца – столько времени заняли мои эксперименты. Я чувствовала, что иду по темному коридору вниз, и понимала, что если еще и еще раз заверну за угол – мои путешествия становились все длиннее, – то найду искомое: правду, или слово, или человека, которые ждут меня, предназначены мне. Но ощущение, что кто-то стоит у меня за спиной, больше не повторялось. Когда я выходила из транса – думаю, именно так можно было назвать мое состояние, – в блокноте, лежавшем передо мной, оказывалось слово или несколько, а иногда целая фраза. Только дважды не осталось ничего, кроме каракуль. Я подолгу смотрела в блокнот, пытаясь постичь смысл написанного; потом лезла в тезаурус – и почти всегда соседние слова удачно складывались в фразы:

Я не очень понимала, что это значит, и никак не могла дойти до конца коридора.

Между тем, слова, копившиеся в блокноте, становились все загадочнее и страшнее: «железо», «горло», «нож», «сердце». Поначалу текст выстраивался вокруг одной женщины, и спустя какое-то время я видела ее почти воочию: она жила не то под землей, не то в огромной пещере или колоссальном здании, иногда плыла в лодке. Она обладала невероятным, почти божественным могуществом, но ее сила была проклятьем. Я никак не могла понять, что это за женщина. Она отличалась от всех, кого я видела в воображении, и, абсолютно точно, не имела ничего общего со мной. Я была совсем другая – счастливая. Счастливая и бессильная.

Потом начал появляться второй персонаж, мужчина. Между ним и женщиной что-то происходило; на страницах блокнота возникали таинственные любовные письма, непонятные, пугающие. Я чувствовала, что мужчина – плохой, но почему, объяснить не могла; временами он казался вполне хорошим. У него было много обличий. Иногда в блокноте появлялись целые пассажи словно бы из другой оперы и длинные, прозаические, невероятно скучные проповеди о смысле жизни.

Все слова и то, что из них получалось при помощи словаря, хранились в папке с надписью «Рецепты». Туда же я складывала заметки для «Костюмированной готики», хотя сами рукописи держала в ящике для белья.