Бенджамин Дизраэли - Сибилла

«Ангел Аравии», чьи наставления функционально близки напутствиям, которые Винтер дает Контарини Флемингу, призывает Танкреда «находить подходящий инструмент в каждом человеческом существе» (Disraeli 1847/II: 17). Такой «инструмент» Танкред обнаруживает в Факредине, невзирая на увлеченность эмира политическими интригами. Повествователь так объясняет дружбу этих персонажей:

То, что гордая душа Танкред а Монтекьюта <���…> могла обнаружить сторонника в человеке столь очевидно эксцентричном, столь суетном и столь никчемном, на первый взгляд может показаться невероятным; и всё же ближайшее и более внимательное изучение, вероятно, заставит нас признать, что это было возможно. Факредин обладал блестящим воображением и страстной чувствительностью; его сердцем повелевало влечение, и, когда этому влечению угождали и потворствовали, он был способен на глубокие чувства и серьезное поведение. Его не прельщали абстрактные нравственные идеалы; но добродетель, которая принимала героический облик <���…>, получала над ним непреодолимую и запредельную власть.

Факредина привлекает «глубокий и дисциплинированный интеллект Танкред а»: «вышколенный всей философией и развитый благодаря всей просвещенности Запада», он «с магнетической силой воздействовал на сознание [эмира], яркая живость которого могла сравниться только с девственным невежеством относительно всего, чему могли научить книги» (Ibid./II: 130).

Флавин называет Факредина «азиатским Контарини или Вивианом». Сопоставление ливанского эмира с Контарини Флемингом, основанное на общей для этих персонажей импульсивности характера, справедливо лишь отчасти, так как о пристрастии Контарини Флеминга к политическим интригам речь идет только в одной из частей «психологической автобиографии». Сравнение же Факредина с Вивианом Греем более основательно. Слова, которые восторженно произносит первый: «<���…> интриги! Это и есть жизнь!» (Ibid./I: 232), вполне могли бы принадлежать и второму. Как отмечает Флавин, авторская характеристика Факредина, с детства живущего среди политических интриг, «содержит отголосок стремления Вивиана Грея основать политическую партию», а в плане биографии писателя — отголосок истории, связанной с изданием газеты «Репрезентатив». При этом «изображение Факредина критическое, а не лестное, его переменчивость, лицемерие, самовлюбленность отталкивают читателя, а не увлекают его». По мнению Флавина, дизраэлевский повествователь присматривается к Факредину, «подвергает его испытаниям и оценке» — и в конечном итоге зачисляет в ряд отрицательных персонажей как «личность, тщеславие которой ни за что не позволит ей объединиться с кем-либо для слаженных действий» (Flavin 2005: 127).

Однако фундаментальная композиционная несообразность «Танкреда» или, если угодно, его парадокс заключается в том, что высокие духовные намерения героя оказываются столь же неисполнимы, как и мирские планы отрицательного персонажа. И те и другие в равной степени, по справедливому наблюдению Флавина, напоминают о проектах Дизраэли — «политического Пэка» в 1825 году (см.: Flavin 2005: 132). Прибыв в труднодоступную горную страну Ансарию, расположенную «неподалеку от Антиохии», Танкред заявляет о своем намерении:

«Мы желаем под предводительством ангелов завоевать этот мир, чтобы утвердить человеческое счастье благодаря владычеству Господа и, сокрушив политический атеизм, который ныне опустошает людские сердца, полностью уничтожить раболепствующую тиранию автокефальной власти».

И что же? Вместо реализации такой программы перед нами разворачивается «драма любви и ревности», а после разрешения ее коллизий мы видим Танкреда, который под сенью вифанского сада вновь говорит Еве о своей любви. Ответ Евы так же неясен, как и само окончание романа.

Наряду с этой фундаментальной композиционной несообразностью в романе встречаются и другие, более частного характера, но и они изнутри наносят ущерб целостности произведения. Так, выражение «ангел Аравии», которое употребляет Танкред во время разговора с Евой, создает совсем иные ассоциации, нежели те, что должны возникать в связи с мистическим явлением ангела на горе Синай. Высокая оценка умственных способностей Танкред а Сидонией — в будущем последний прочит первому руководство обществом — не совсем совпадает с той, которую дает Танкреду Барони, слуга Сидонии:

Он (Танкред. — И.Ч.)размышляет ничуть не меньше, чем господин Сидония, а вот чувствует больше. Вот где его слабость. Сила моего хозяина — в превосходстве над любыми чувствами. Никаких привязанностей и великий ум — такие люди повелевают миром.