Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Совершенно не удался Дизраэли социалист Морлей (Морли. — И.Ч.).Он, во-первых, совершенно принесен в жертву цели самой книги; чтобы автору легче было доказать, как необходимо для народа искать себе вождей среди аристократии, плебейский вождь народа должен выказать себя порочным, — и в данном случае он, как влюбленный, из ревности замышляет коварное убийство Эгремонта. Во-вторых, образ Морлея искажен страстью Дизраэли к театральному и патетическому. В минуту смерти Морлей, с пулей в груди, обращается к Эгремонту с длинной театральной репликой <���…>.

Эта пространная реплика окончательно расставляет все акценты в отношениях соперников (см. с. 434 наст. изд. [149]) и действительно выглядит несообразной описываемым обстоятельствам, тогда как ирония автора, который, сообщая о гибели Морли, называет его «адептом моральной силы и апостолом человеческого сонма» (с. 434 наст. изд. [150]), бьет мимо цели, поскольку сам персонаж еще во время объяснения с предметом своей страсти отрекся от тех идей, которые раньше проповедовал. Разумеется, Дизраэли — лидер «Молодой Англии» не мог и помыслить о том, чтобы сделать своим идеальным героем любую из созданных им фигур чартистов, будь то Джерард или Морли. Но если первый, за которым в далеком прошлом стоят аристократические предки, представлен в качестве положительного героя (хотя «пристрастие к физической силе» играет в жизни этого персонажа роковую роль), то для второго предназначено амплуа романтического злодея с неукротимой страстью. Оно маскируется авторской мистификацией читателя, но всё равно плохо вписывается в композицию произведения, не согласуясь ни с проницательными суждениями Морли о положении Англии, ни с его действиями после объяснения с Сибиллой: так и не добившись ее согласия на брак и уверившись, что она любит Эгремонта (см. с. 323 наст. изд. [151]), он, тем не менее, продолжает материально поддерживать ее отца, когда тот выходит из тюрьмы (см. с. 370 наст. изд. [152]), и не прекращает разыскивать документы, которые подтверждают права Джерарда на владение землей.

Роль аристократа Эгремонта как идеального героя, призванного принять участие в будущем обновлении общества и в этом своем качестве противостоящего чартистам (то есть не только Морли, но и Джерарду), которые не способны вывести страну из грозящего ей тупика, не означает, что вместе с Эгремонтом в романе идеализируется то сословие, к которому он принадлежит. Аристократы — объект дизраэлевской сатиры в «Сибилле». Моррис Спир замечает:

<���…> подобно Карлейлю, [Дизраэли] бичевал аристократов за их недостатки и дилетантизм; за гротескные обычаи, которые пожирают драгоценное время, и за дендистскую изнеженность; за превратное и поверхностное знание ситуации в стране, которым располагают аристократические землевладельцы и их жены, — эту пародию на иллюзорное чувство долга перед отечеством.

Повествование в «Сибилле» открывается описанием в стиле, знакомом читателю по «Молодому герцогу»:

Сверкающие люстры изливали потоки ослепительного, но в то же время мягкого света на стол, искривший золотом тарелок и благоухавший экзотическими цветами, что помещались в диковинных вазах драгоценного фарфора. Места по обе стороны стола занимали люди, с беззаботным видом поглощавшие изысканные кушанья, которые не вызывали у них аппетита <���…>.

В последней фразе заключен контраст. Он усиливается, переходя в гротеск, когда один из собравшихся говорит: «А мне дрянное вино даже больше нравится <���…>. Хорошее вино — такая тоска!» — и наделяется смысловой поддержкой, когда о двух присутствующих молодых людях сообщается, что «в свои юные лета оба они исчерпали жизненные силы, и теперь им оставалось лишь скорбеть об угасших волнениях на руинах своих воспоминаний» (с. 14 наст. изд. [154]). В хорошо налаженный распорядок развлечений молодых аристократов в эпсомском клубе, куда накануне скачек съезжается цвет лондонской золотой молодежи, внезапно вторгается гроза.

Гроза свирепствовала, непрестанные сполохи играли на стенах так, словно их источник находился под лепным карнизом комнаты, и бросали мертвенно-бледные отсветы на полотна Ватто и Буше, которые поблескивали в медальонах над высокими дверьми.

Участников увеселений беспокоит лишь то, как последствия непогоды повлияют на ход предстоящих скачек. Эти люди не могут знать, что в отдаленной перспективе гроза символически предвосхищает, по выражению Флавина, «грандиозную и разрушительную политическую бурю, которая разразится в конце романа» (Flavin 2005: 92).