Бенджамин Дизраэли - Сибилла

Здесь с еще большей ясностью, чем в «Попанилле» и «Молодом герцоге», проступает связь дизраэлевской разработки темы технического прогресса с парадоксом Батлера о машинах.

Не отказывается Дизраэли и от скрытых шекспировских цитат. В беседе с Юстасом Лайлом, обмениваясь с ним сомнениями относительно справедливости принципов консервативной партии, Конингсби признаётся, что он «плывет по морю бед» («I float in a sea of troubles». — Disraeli 1983: 172). Слова, вложенные в уста героя, представляют собой контаминацию двух шекспировских выражений: из «Гамлета»: «встретить с оружьем море бед» («to take arms against a sea of troubles». — Shakespeare. Hamlet. Act III. Sc. 1. Ln 59; текст цит. по изд.: Shakespeare 1983а. Пер. Б. Пастернака ) — и из «Макбета»: «плыть по водам бурного и неистового моря» («float upon a wild and violent sea». — Shakespeare. Macbeth. Act IV. Sc. 2. Ln 21; текст цит. по изд.: Shakespeare 1971). Монмут, прибывший в свой родовой замок из зарубежных стран, радуется, что он быстро снова снискал утраченную популярность — «золотой наряд славы» («golden opinions» — Disraeli 1983: 203) у местных сквайров. Здесь использовано выражение Макбета из одноименной шекспировской трагедии ( Shakespeare. Macbeth. Act I. Sc. 7. Ln 33; текст цит. по изд.: Shakespeare 1971. Пер. Ю. Корнеева ). Наставляя Конингсби перед его отъездом в Кембридж, Монмут прибегает к опоре на советы Полония Лаэрту. Сравним дизраэлевский текст с шекспировским. У Дизраэли Монмут убеждает Конингсби, как «выгодно никогда не занимать денег, а в долг давать лишь небольшие суммы и только тем друзьям, от которых желательно избавиться» («He <���…> urged the expediency of never borrowing money, and of confining his loans only to friends of whom he wished to get rid». — Disraeli 1983: 268). У Шекспира Полоний говорит Лаэрту: «В долг не бери и взаймы не давай; | Легко и ссуду потерять и друга <���…>» («Neither a borrower nor a lender be, | For loan oft loses both itself and friend». — Shakespeare. Hamlet. Act I. Sc. 3. Ln 76–77; текст цит. по изд.: Shakespeare 1983а. Пер. М. Лозинского ). Дизраэли, как видим, не воспроизводит реплику Полония дословно, но варьирует ее.

Таким образом, новации дизраэлевской поэтики в «Конингсби» не должны заслонять от нас многообразные связи романа с предыдущими произведениями писателя. Но также не следует и недооценивать значение этих новшеств. Именно они обеспечивали эволюцию метода в творчестве Дизраэли; именно на них он в немалой степени опирался, создавая следующий свой роман «Сибилла, или Две нации».

Седьмого февраля 1831 года Карлейль записал в своем дневнике:

По всей Европе — волнение и революция. А между тем в Лондоне обсуждают вопрос о «реформе» <���…>. Их парламентские реформы и тому подобное не имеют значения, они являют собой лишь исток (как для благих, так и для скверных начинаний). Общественный строй насквозь прогнил — и должен пойти на топливо, но только откуда взяться новому строю? Мне это неведомо. Равно как и всем остальным.

Подобная запись указывала на тревогу Карлейля относительно перспектив, наметившихся в общественном развитии Британии после антинаполеоновских войн. Для такой тревоги имелись основания.

Поражение французов в битве при Ватерлоо не принесло материального процветания Британии, хотя на этот момент в ее распоряжении оказалось около 20 процентов мирового товарооборота, а ведущую роль в экономике страны играла торговля, которая являлась движущей силой промышленности (подробнее см.: Харви 2008: 439–442). Но торговля с европейскими странами, сильно пострадавшими в ходе континентальных войн, не могла поддерживаться в тех объемах, которые была способна обеспечить британская промышленность. Выпускаемые товары не имели надлежащего сбыта, что в Британии приводило к сокращению объема производства и понижению уровня заработной платы не только промышленным рабочим, но и сельскохозяйственным труженикам. Послевоенный кризис производства в Британии вызвал волнения в рабочей среде (см.: Там же: 451–457). Они, в свою очередь, по словам Эйсы Бриггса, подготовили почву для целого ряда последовательных проявлений «волнообразного недовольства 1820–1850-х годов, апогеем которого были подъем и спад чартистского движения» (Briggs 1983: 276). Распространявшееся при этом по стране «ощущение мятежа» (Ibid.: 319), — например, поджоги стогов сена и восстания батраков зимой 1830/31 года, осуществляемые от имени загадочного «капитана Свинга» (подробнее см.: Hobsbawm, Rude 1919: ссылка по: Smith 1981: VIII), — подрывало стабильность общественных институтов и заставляло правящие сословия обратить внимание на положение рабочего класса.