Ицхак Шалев - Дело Габриэля Тироша

Письмо заканчивалось следующими словами: «Очень узкий кружок» вторично вышел в атаку! Не хватало только тебя и бедной Айи!»

Последним пришло письмо от Яира, после войны за Независимость, из Америки:

«Представь себе, что сразу же, когда я «завершил» войну и вернулся в кибуц, является в один из дней «американский дядюшка». Он ищет «сироту, которого оставил Абраша»: жив ли этот последний осколок клана Рубин (у дяди и тети нет детей). Дядя соблазняет меня поехать к нему в Лос-Анджелес, где он живет, окруженный почетом, и снабжает мебелью половину этого огромного города. Он приглашает меня и предлагает завершить учебу по интересующей меня профессии. Итак, «сирота» едет к «американскому дядюшке!» И сейчас я изучаю экономику и банковское дело (не криви свой поэтический нос!) и сразу же вернусь по окончанию учебы».

И снова Яир исчез на несколько лет.

Вместе с ним нырнули в глубины Дан и Аарон. Но эти даже писем не присылали из пучин, где они обретались. Они вообще никогда их не писали, и вообще, никаких записей о себе не оставили. Долгая жизнь в подполье, куда они глубоко зарывались и почти не выходили на белый свет, чтобы оттуда наносить удары, приучила их не оставлять следов, за исключением огня и крови, знаки которых разносились газетами по всей стране. Вначале я встречался с Данном. Во время учебы в Политехническом институте он иногда посещал Иерусалим. Я знал, что в те дни, когда я действовал против политики сдерживания в Иерусалиме, Дан занимался тем же в Хайфе. Но мы почти не рассказывали друг другу о наших делах.

Оба они погибли смертью, которая им не раз виделась во снах. Аарон был разорван в клочья, когда командовал минированием железной дороги, по которой должен был проехать известный своей активностью батальон британцев, Рассказали мне, что он взял на себя то, что мог приказать сделать другим, прикрепил своими руками мину к железным шпалам. По сей день мне не известно, взорвалась ли мина в его руках, или пуля попала в него, и он взлетел в небо. Более точно я знал, как погиб Дан в войне за Независимость.

Рота, которой он командовал, оказалась в тяжелейшем положении, когда из села Дарб-А-Шамс, которое, по данным офицера разведки, было пустым, оставленным жителями, внезапно вышли бронетранспортеры врага и повели сокрушительный огонь по шеренгам пехотинцев. В результате этого обстрела сразу же погибла треть подразделения. Чтобы спасти оставшихся в живых, надо было их увести в безопасное место на холм, по склону которого они двигались. Но враги пошли в рукопашную атаку, сопровождаемую криками. И в этот миг, когда смятенные и почти сметенные ударом бойцы, в замешательстве, уже чувствовали на своих спинах сверкающие лезвия штыков, Дан задержал своих пулеметчиков, взял в руки ручной пулемет и стал обстреливать неприятеля, прикрывая отход своих, которые достигли каменной ограды на холме, чтобы за ней укрыться.

Но тут волны вражеских войск достигли одинокого пулеметчика, излив на него всю свою ярость.

Теперь я хочу, в конце концов, сказать о Дане то, что намеревался давно сказать. Пока он был жив и действовал на этих страницах, я не мог собраться духом, чтобы высказать ему это. Дан ненавидел то, что я собираюсь сказать о нем! Дан ужасно не любил прославления в любой форме! Мое отношение к этому несколько иное. Я не могу скрывать то, что в моем сердце.

Ицхак Гурвиц, отец Дана, вначале был простым сантехником, в ведении которого были все испорченные краны квартала Эйн-Акерем, и владения его охватывали все засоренные стоки в квартирах и все солнечные бойлеры на крышах. Под черепицами, красными или серыми, тех крыш, у жестяных бочек, прошла значительная часть детства Дана, который забирался туда с отцом и помогал ему в починке испорченных бойлеров. С самых ранних лет он натренировал свои пальцы в умении ввинчивания, сварки, сгибания и выпрямления труб, и нечто от звуков и жесткости металла вошло в его душу. Он ощупывал железо и свинец, олово и медь, как другие щупают мох и мех, с приятием и любовью. Он любил серое железо, и оно отвечало ему дружелюбным звучанием и фейерверком искр. Затем маленький мастеровой семьи Гурвиц изучил тайны цемента, известки и щебня, приноровив прилежные свои руки к мастерку штукатура, к замешиванию массы и полировке стен. Товарищи, посещавшие Дана, почти никогда не находили его в чистой одежде, а в замасленном комбинезоне, который соорудил для него отец из крепкого материала хаки, с большими карманами, куда можно было упрятать целую мастерскую. Всегда он был занят какой-то работой, и поворачивался к человеку лишь тогда, когда тот не мешал ему работать, а становился помощником и компаньоном. Он разговаривал с собеседником, орудуя гаечным ключом или плоскогубцами, ибо времени было мало, а работы много.