Лев Разгон - Шестая станция

— Ага! Вполне согласен! И давайте, давайте назовем ее… — Вдруг Антон вспомнил сегодняшнее утро на толкучке, страх перед агентом ГПУ, вспомнил, как показал он ему свои руки и как этот строгий, неулыбающийся человек вскинул руку и отдал честь его мозолям, как поверил им больше, чем документу. — И давайте мы назовем нашу коммуну «Коммуна мозолистов»!

— Чего-чего? Это почему же так — мозолистов? — переспросил его Варенцов.

Но Миша Дайлер сразу же понял Антона…

— Ох, Горемыка, правильно придумал! Мы в коммуну принимаем только тех, кто работает на общее дело, у кого руки в мозолях, кто не отлынивает от труда… Даешь «Коммуну мозолистов»!!

— Даешь!

И все завертелось…

Нет, не так уж было просто и ничего нельзя было решить трехчасовым криком на бюро ячейки. Там только утвердили идею Миши Дайлера и выделили организационную тройку по созданию комсомольской бытовой коммуны. В тройку вошли авторитетнейшие комсомольцы: Миша Дайлер, Петр Столбов… А третьим, третьим в эту самую тройку вошел Антон Перегудов! И предложил его сам Гриша Варенцов. И все поддержали единогласно. Первый раз в жизни Антона Перегудова выбрали! Кто бы мог подумать, что так ужасно начавшийся воскресный день закончится так захватывающе славно!..

Первым и главным испытанием «тройки» было посещение Варгеса Ашотовича Атерьянца. С тех пор как исчез со стройки «смотритель зданий» Налетов, полным и настоящим хозяином всех домов общежитий, столовых, даже школы и детского сада стал этот грузноватый человек, с сединой в иссиня-черных волосах, с двумя кустиками усов под огромным носом, с настоящим боевым орденом Красного Знамени на синей гимнастерке. Ходили про него на стройке невероятные слухи: старый революционер, работал в подполье, вез пакет самому Ильичу, потом возвращался, попался белым, был расстрелян… Да выбрался полуживой из ямы, где захоронили красных, полз через пустыню с перебитой ногой… Сколько раз Варенцов его уговаривал на ячейке рассказать про гражданскую войну! Один раз уговорил, и Атарьянц на собрании комсомольцев делал доклад о Красной Армии. Народу набилось в клуб!.. А Атарьянц полчаса покричал про империализм и Антанту, и никто ничего не мог понять из этих гортанных выкриков… А когда после доклада Юра Кастрицын встал и сказал, что комсомольцы просят Варгеса Ашотовича рассказать, как он Ленину пакет вез, то Атарьянц на него покосился и сказал:

— Ва! Как это тэбе интэресно про всякие приключения слушать! Па-а-чему нэ спрашиваешь про подвиги Красной Армии, пачему тэбе только про приключения? Письмо может доставить любой человэк, если у него в галавэ не шурум-бурум, а мозги… А победить могла только наша нэпобедимая Красная Армия, вот!..

И еще Атарьянц был известен тем, что, выслушав любую просьбу, он первым делом говорил «нэт», а уж потом доставал из кармана гимнастерки толстый красный карандаш и записывал, о чем его просят. И все делал. С тех пор как на стройке появился Атарьянц, уборщицы стали подметать все общежития, в каждом бараке забулькал шведский кипятильник, в столовых начали подавать суп в настоящих фарфоровых тарелках, а дрова еще с весны укладывались в поленницы за каждым домом. Но с чем Атарьянц не мог справиться — это с голодом на жилье. На стройке уже работало больше пятнадцати тысяч человек. Многие были семейные, и когда начинали строить новый бревенчатый дом, вокруг него уже ходили и жадно поглядывали десятки кандидатов.

И надо ли удивляться, что, когда трое комсомольцев пришли в кабинет к Атарьянцу и рассказали ему, что хотят организовать коммуну, Варгес Ашотович сразу же налился кровью, выкатил глаза и, задыхаясь, прокричал:

— Нэ-э-т!

И тотчас вытащил красный карандаш и еще раз на бумажке крупно написал: «Нет!»…

Антон от страха даже отсел подальше. Но Столбов и Дайлер, видно, хорошо знали, с кем они имеют цело. Петя Столбов пододвинулся поближе и умиротворенно, доверчивым, тихим голосом сказал:

— Ну, Варгес Ашотович, цвет нашей комсомолии будет жить в коммуне!.. Первая и единственная на стройке комсомольская коммуна! Московская «Правда» про нее писать будет! Слава про вас, товарищ Атарьянц, пойдет знаете какая? О!

— Пойдет, пойдет про мэне слава! В глаза людям глядеть стыдно будет! Семэйные люди с дэтышками по углам живут, а я, старый дурак, уши развесил и маладым рэбятам целый дом отдал! Нэ-э-т! Кагда я был маладой, на бульваре на скамэйке жил! Ва! Что маладому надо?