Лев Разгон - Шестая станция

— Чего вы ждете?

— Ждем сигнала! — ответила шеренга.

— Даешь свисток! — Петя пронзительно свистнул.

— Даешь начало!

И зашагали по комнате, размахивая руками и выкрикивая слова новой веселой песни:

В том, что делали комсомольцы, удивительно было вот что: там, в драмкружке, все старались, чтобы на сцене было как по-настоящему… И настоящие студенческие куртки, и царский офицерский мундир, и шашка настоящая, и даже луну Кандалов делал сам, и она была как настоящая. Но тем не менее, кроме луны, ничего похожего на настоящее в их спектакле не было! А у комсомольцев все, казалось, было понарошку: Петя Столбов вешал себе на грудь бумажную ленту с надписью «капиталист» — и был капиталистом… Рыжий Юрка меньше всех людей на свете напоминал священника, но он вешал себе на грудь надпись «поп» — и становился попом.

И все, что синеблузники изображали в своей «живой газете», — все было не про далекое и чужое, а про свое, про то, что делалось сейчас во всем мире, в Советской стране, у них на Волховстройке… И рыжий Юра был похож на гостинопольского попа, и Миша Куканов, хотя и не носил рыжей бороды, как две капли воды смахивал на Тараканова, владельца «Магазина бакалейных и колониальных товаров»… И когда Столбов, одетый в огромный, с чужого плеча френч, расправил грудь и запел на мотив «Мой костер в тумане светит» песенку, Клава вздрогнула — она увидела перед собой Степана Савватеевича…

пел, изгибаясь, Петя, —

«Вот ведь и я… — думала Клава, не в силах смеяться вместе со всеми. — И я тоже с помощью отца, через Глотова, по знакомству, по этой отвратительной «дружбе», поступила на работу…» И сейчас об этом догадаются все! И с позором выгонят! И больше она никогда не сможет сюда прийти и навсегда останется в драмкружке играть генеральскую внучку в пьесе «Дни нашей жизни»!.. И Клава Попова вдруг ясно поняла, что это были дни совсем для нее чужой жизни. А настоящие дни пашей жизни были вот здесь, и их весело и по-настоящему изображали ее новые товарищи!

Но никому не пришло в голову в чем-то нехорошем, нечестном обвинить Клаву. И допоздна она была на репетиции «Синей блузы» и под конец сама расхаживала в шеренге ребят, размахивала руками и пела: «Мы синеблузннкп, мы профсоюзники…» И после репетиции вместе со всеми шла по улице и пела песню про моряка, который был красивый сам собою и которому было двадцать лет… Всего на два года больше, чем Клавочке, а так уж много он успел увидеть и пережить..

На другой день Юра Кастрицын, как всегда по средам, забежал в контору. Он выкрикнул с порога свое обычное приветствие, но, вместо того чтобы усесться за стол и начать высвистывать обидную песенку, подошел к Клавочке:

— Клава! Мы хотим выпустить наш новый номер на неделю раньше и репетировать будем каждый день. Приходи сегодня в клуб…

Когда он ушел, Аглая Петровна проводила Юру долгим взглядом и хорошо знакомым Клавочке громким, театральным голосом спросила:

— Милочка! Вы что, с этими, с комсомольцами, репетируете? В их балагане? Ведь завтра приезжает Иннокентий Иванович, и у нас будет репетиция!

— Я… я у них буду играть… — прошептала Клавочка. — Ну что же, я генеральской внучкой буду? Я и генералов-то живых никогда не видела. И весело с ними… Мне хорошо с ними, — уже совсем твердо сказала Клавочка.

— О, голубушка! Я понимаю, что такому молодому существу, как вы, хочется смеха, веселья, света, по вы подумайте о пропасти, на краю которой вы становитесь!..

«Действие третье, сцена седьмая!» — зло подумала Клавочка, не подымая головы.

— Я полагаю, что и Сергей Петрович не будет обрадован тем, что его дочь попадет в компанию людей самого плохого тона… Как вы считаете, Степан Савватеевич?

И Глотов, противный Глотов, от которого несло мерзким водочным перегаром, он тоже считал, что Клавочке угрожают неведомые и страшные опасности от таких, как этот Егор Кастрицын…

Какие это были тяжелые для Клавы дни! И слезы матери, и крики отца о том, что «он ничего не жалел для дочери, лишь бы в люди ее вывести». А днем презрительное молчание Аглаи и Лебедевой, хихикающие шуточки Глотова: «Ну-с, что наша комсомолка скажет? Дуня, Дуня я, Дуня ягодка моя!»