Елена Акбальян - Талисман

Мы наконец увидели Тахиру.

Была она закутана в белое и сидела высоко в седле вместе с их старшеньким, Назиром. Лошадь вел под уздцы какой-то узбек.

Валила толпа из ворот, крича что-то радостное и приплясывая.

Мы ждали. Показалась лошадь, ее костистая, огромная голова, влажный глаз, дрожащий в ресницах. Надвинулась рыжей массой, обдала пахучим теплом.

— Тахира!

Она оглянулась — скользнул невидящий взгляд — и снова припала к братишке, билась замотанной головой о его худые лопатки.

Свадебная процессия свернула, растягиваясь, на мостовую.

Я увидела Сережу. Он шел обочиной, стараясь не отстать от лошади. И все смотрел на Тахиру.

Она казалась такой маленькой — сжавшийся белый комочек, приникший к другому, вовсе уж маленькому и беззащитному.

Больше мы не видали Тахиры.

Как-то я повстречала Назира. Он объяснил: домой ее не пускают новые родственники.

— Но ей там хорошо, — добавил Назир. — У нее всегда есть шурпа и лепешка.

«А у вас?» — чуть не спросила я.

Спрашивать было незачем, достаточно поглядеть на Назира.

Я еще ничего не поняла. Я еще не знала, что это конец, все. Я еще не знала Вовки. Вовкины глаза вдруг сделались как щелки.

— А ну повтори, шо сказала!

— Нужно будет, повторю, не беспокойся, не заржавеет!

Я готова была сгореть со стыда.

… Мы с Вовкой шли из кино. Первый раз мы ходили в кино одни, без Таньки, и нам было так хорошо вдвоем… Вовкины глаза голубели ласково, покорно, а плечо нет-нет и касалось моего плеча. И тогда у меня слегка кружилась голова. Но я старалась не показывать Вовке вида. Язык помогал мне, он работал как бы помимо меня, и слова слетали с него без задержки.

Так мы и шли: вспоминали фильм, а сами ждали — сейчас наши плечи соприкоснутся.

Вовка переживал военные эпизоды.

— Самый верный способ уходить от собак — по воде… А в избушке? Шо то за бой: та-та-та, и все. Можно было продержаться хотя бы час…

Я смотрела этот фильм третий раз (а буду смотреть — десятый). И сейчас говорила Вовке, какая счастливая артистка: это ей посвятил поэт известные всем и каждому стихи «Жди меня». Вовка этого не знал. Теперь мне хотелось растолковать ему еще и другое: как здорово получилось, что она смогла ответить поэту. Сыграла свою Лизу — именно такую, до конца верную в любви, идеал поэта. Нет, вряд ли, говорила я, это была игра. Ей и не надо было ничего играть — просто оставаться такой, какая она есть. Иначе зачем посвящать ей стихи?

— Придумаешь тоже, — фыркнул Вовка. — Артистка она артистка и есть. Шо хочешь тебе сыграет. А та, вторая, как ее? Она скажешь, тоже такая, как есть?

Я даже ногой топнула от досады:

— Ну при чем тут какая-то…

Нечаянно, само собой сорвалось у меня с языка это слово.

Вовка будто о камень споткнулся. Встал посреди дороги, сощурился, глаза сделались серые, колючие. Я поняла: он сразу забыл тот, главный наш разговор — плечами. И разозлилась. На себя? На него?

— Все вы ругаетесь, и хоть бы хны. Маня — так через слово!

— Значит, и ты теперь хочешь, как все? Гляньте на бедную — от Маньки отстала.

— Ладно. Ты-то с чего привязался?

— А с того, шо противно слышать.

— Сам не ругаешься, что ли?

— Сравни-ила! Ты ж девчонка — и матерки! Последнее дело — такая, как наша Манька.

— Много ты знаешь Маню…

— А то не знаю! Одного понять не могу: чего ты до нее липнешь? Как муха до помойки.

— Муха… Липну?! — Я захлебнулась в собственном возмущении. — А хоть и так. Не твоя забота!

— Так-таки и не моя?!

— Не твоя. Мне указчики не требуются: сама умная.

Вовка посмотрел на меня долгим, сожалеющим взглядом. Даже вздохнул. И вдруг отрубил:

— Ну, все. Верно сказала — зря до тебя колочусь. Делай шо хочешь, плевать мне, раз так!

Вовкины губы сомкнулись. Чего-чего, а это он умеет! Теперь слова из него не выжмешь.

Мы шли рядом — и чужие. Показалось: я вижу дурной сон, от которого надо проснуться. Я нарочно приотстала. Но Вовка не оглянулся. Остро ходили передо мной его лопатки, гордо каменела шея.

Так, с этой колючей спиной и недвигающейся шеей, он торкнулся в калитку и захлопнул ее ногой.

А я пошла себе дальше.

Шла, а передо мной торчали Вовкины лопатки. Жалость сдавила мне сердце холодными ладонями. Ему и без того несладко. А тут еще я с глупыми, обидными словами.

Вовка, Вовка… Быстро как все получилось. Шли, болтали, так нам было хорошо… И тут я брякнула ни с того ни с сего. И вот…

Загорчило, как от полыни.