Эдуард Веркин - Пролог (сборник)

Все вообще перестали выходить из домов, боялись, что тоже пропадут. А тут еще ухудшение случилось. Вонючка вдруг выть стал. И днем и ночью. Воет и воет.

Сжигать его, конечно, никто больше не собирался, передумали, но что-то с ним делать надо было. Ведь уже не только животные перестали доиться, но и люди перестали спать. Я сама ничуть вот не спала, нельзя спать, когда такой вой. И вой не простой, а какой-то уж очень тоскливый, даже дышать трудно. Словно чуял он что-то. Нехорошее что-то.

Все терпели немного, дня два, а потом народ заволновался и решил, что пора с этим кончать. И все решили Вонючку убить, пошли к Ромулусу, но он не захотел в этом участвовать, даже дверь в своем доме не открыл. Я так думаю, что он обиделся оттого, что Чох его тогда осадил.

Люди отправились на площадь, у многих были тоже винтовки, они явно хотели Вонючку застрелить. Но ничего у них не получилось. Из-за матери Крысы. Мать Крысы совсем свихнулась. Никого к Вонючке не подпускала. Стояла с ружьем и целилась в голову, если кто-то подходил. Даже в Алекса она целилась, хотя он ей раньше и нравился.

Ну, никто и не знал, что делать. Мать Крысы – она вообще-то авторитетный человек, она умеет вязать и плести сети и других этому учит. А еще она патроны снаряжает специальной машинкой. Никто с ней ссориться не хочет, даже Ромулус ее боится.

Потом вообще странное произошло. Вонючку кто-то застрелил. Ночью это случилось. Никто не видел, кто это сделал. Я уже утром туда прибежала. Мать Крысы сидела прямо в клетке и орала, а рядом Вонючка дохлый лежал. Он был такой жалкий и какой-то маленький, что я даже отвернулась, хотя все это было глупо.

Мне от всего этого очень грустно стало, и я отправилась домой. Лежала, а перед глазами все этот был… Рука у него еще так свешивалась, не могу просто. Лучше бы он выл.

Мать Крысы дальше с ума сошла, ничего уже не понимала. Она принесла одеяло и завернула в него Вонючку. А одеяло я узнала, это Крысы было одеяло, очень хорошее, он про него рассказывал. После чего она похоронила его по всем правилам, и никто не попытался ее остановить. Она его за стеной похоронила, там, где всех людей хоронили.

И что самое странное случилось, звери эту могилу почему-то не разрыли. А потом и вовсе исчезли. Исчезли, никто их не видел, только следы остались.

Их давно уже не видно. И обычные животные тоже ушли.

Староста Ромулус молчит. С ним никто не разговаривает потому что. Шепчут, что это он сделал, что на нем теперь проклятье.

А зверей все нет.

И от этого еще страшнее.

Вот такая история.

Золотые рыбки, которые на самом деле были совсем не золотыми, а скорее оранжевыми, цвета старой тигриной шкуры, на мгновение сложились в сложный и тонкий узор. И Великий успел подумать, что узор этот так хорош, что стоит приказать рабам обязательно вышить его на ковре, повесить ковер в спальне и потом, во время приливов дурного и хорошего настроения, разглядывать этот узор и врачевать душу. И еще что-то в этом узоре…

Великий попытался разгадать, что именно есть там, в зыбкой глубине сплетения глаз, плавников и чешуи, застывших в невидимой воде, попытался. Но понимание ускользало, и смысл не шел к нему, он был слишком медлителен в своих мыслях и не умел читать мир по его письменам, как умели это делать его отец и еще некоторые, чьи имена ему были известны.

Тогда он попытался запомнить расположение рыбок относительно отмеченного золотой нитью центра сосуда, разделив его на сегменты…

Рыбки сдвинулись. Узор распался.

Великий привычно вздохнул и приподнялся с подушек. Все знаки являлись стремительно, как падающие в конце лета звезды, и удержать их не удавалось, распад начинался гораздо раньше, чем Великий успевал их осмыслить или хотя бы опознать. Несмотря на математический талант и умение складывать числа в голове, он был плохим учеником, и отец, как ни старался, смог вдолбить ему в голову форму лишь двух главных рун: Жизнь и Смерть .

Жизнь походила на разделенный сложным дырчатым зигзагом круг, правая сторона которого черного цвета, а левая белого, с определенным количеством точек, рисуемых посолонь от центра. Но Жизнь была слишком сложной даже на пергаменте, и Великий за годы забыл порядок ее начертания.

А Смерть, напротив, простой и запоминающейся: пять косых линий и четыре прямые, нарисуешь с закрытыми глазами. Смерть он знал гораздо лучше.

Но знаки, являющиеся Великому, не были ни Смертью, ни Жизнью .