Валерий Алексеев - Паровоз из Гонконга

Дежурная по офису, молодая женщина с высокой манерной прической и длинным лицом, вышла на крыльцо. Тут она увидела Настю и всплеснула руками.

— Господи, такую кроху притащили! Она же еле ноги волочит.

— Не с кем оставить, — привычно жалобным голоском сказала мила.

— Сама контрактная, что ли?

Смысл вопроса, прозвучавшего очень пытливо, был Андрею неясен, но мама Люда отреагировала так, как будто всю жизнь на эту тем; и разговаривала.

— Нет, только муж, — ответила она.

Смиренный тон ее, видимо, смягчил сердце дежурной.

— Ну, так вот, мам-ма-ша, здесь офис, здесь резиденция советника, а не площадка молодняка. Я вас впустила — и мне же будет втык. Прогуливать детей будете в городе.

— Извините, мы не знали, — сказал Иван Петрович. От его приподнятого настроения не осталось и следа.

— Да ладно, не знали они. Проходите на киноплощадку, не мельтешите перед окнами. И не шуметь! Надежда Федоровна отдыхает с дороги.

«Ага, — подумал Андрей. — Наверно, советник живет на верхних этажах. Значит, там сейчас и Кареглазка».

И от мысли, что Женечка Букреева глядит на него сейчас из окна, ему стало прохладнее, по спине пробежали мурашки.

Тюрины обогнули угол дома и сели на скамеечку под навесом.

— Неприветливые все какие-то, — проговорила мама Люда.

Это офис, — укоризненно сказал ей Андрей. — Знаешь, что такое офис? Официальное учреждение, а мы путаемся под ногами.

— Ну хорошо, тут советник. А этот, хозяин наш? — Мама Люда сердито мотнула головой, имея в виду Матвеева.

— Хозяин плохого тебе ничего не сделал, — ответил Андрей. — Выделил комнату, дал указания.

Мама Люда промолчала, терпеливо вздохнув.

Андрей огляделся. Киноплощадка под открытом небом, как в Летнем саду, рассчитана была человек на пятьсот, скамейки выкрашены в приятный сиреневый цвет, а экран, широкий и слегка вогнутый, вмурован в бетонный забор. С обеих сторон площадка ограждена была добротными фотостендами: «Будни нашей Родины», «Страна пребывания хорошеет и строится», «Визит высоких гостей», «Лучшие среди нас». За стендами здесь заботливо следили, фотографии были свеженькие, качественные, не выцветшие на солнце. Он обернулся: к стене флигеля, чуть ниже глазка кинобудки, приделана была табличка «Места для работников аппарата». Эта надпись, несомненно, относилась к трем рядам скамеек, которые уместились под пластиковым навесом.

— Ну, дорогие родители! — возмущенно сказал Андрей и вскочил. — За вами глаз да глаз! Где вы сели? Посмотреть, что ли, трудно?

Семейство перебралось на солнышко. Впрочем, дело шло к вечеру, и становилось свежее, воздух перестал струиться от жары, тени под кустами стали красными.

— Мама, я пить хочу, — сказала Настя.

— Потерпи. Нас сейчас вызовут.

— Ну, мамочка, ну сил больше нету!

— О, господи, нетерпляйка!

Мать взяла дочку за руку и повела ее к дальним стендам. Там за кустами видны были какие-то подсобные помещения, оттуда доносились голоса наших женщин.

— Сырую воду не пейте! — крикнул им вдогонку Иван Петрович. Манеру говорить вслед он усвоил от мамы Люды. Вообще, если присмотреться, он с годами все больше походил на старую долговязую женщину, а мама Люда — на мелкорослого мужичка.

И в это время из динамика под навесом, как на вокзале, послышался протяжный голос дежурной:

— Тюрины Иван Петрович и Людмила Павловна, вас вызывает товарищ Букреев.

— Ох, Настасья! — пробормотал Андрей. — Вечно она, животина проклятая!

— Ну что ж, — странным, меняющимся, как бы плывущим голосом сказал отец, — как говорил мой друг Михаила Михайлович, пойдем в крестовую, сиречь в аудиенц-камеру.

Он поднялся, застегнул пуговицы пиджака, подтянул галстук.

Видно было, что отец наливается волнением, полно, выпукло, до самых краев. Руки его затряслись, глаза заслезились, лицо подернулось серой рябью.

Пойдем ты со мной, — глухим голосом сказал он Андрею.

— Нет, папа, нельзя, — ответил Андрей, глядя на него с состраданием. — Меня не вызывали. Иди уж один.

Иван Петрович потоптался на месте, пощупал карман с документам повернулся и, нетвердо шагая, пошел…

Когда отец завернул за угол, Андрей направился к решетчатому павильону «Письма, газеты и журналы». Идя по хрустящей дорожке среди ощетинившихся клумб, он все время чувствовал на своей спине точно на хребтине, костлявый взгляд дежурной из широкого зеркального окна.

В павильоне было сумрачно и прохладно. Сквозь решетчатые стены дул сквознячок, задняя же стенка была, как в улье, от пола до потолка разделена на ячейки. Правда, Андрей ни разу не заглядывал в улей но предполагал, что внутри улей должен выглядеть именно так. Над каждой ячейкой была наклеена бумажка с фамилией. Андрей отыскал ячей Сивцова, пошарил рукой — в ней было, естественно, пусто.