Лариса Шевченко - Надежда

Следом появилась новая семья: статный папа с сыном, интеллигентная мама и бабушка. Женщины остались беседовать, а мужчина ушел играть с мальчиком. Они катались на каруселях, лазали по лестнице, гоняли мяч. Между играми отец находил время учить ребенка говорить букву «р». Это происходило интересно и весело. Их смех заставили меня улыбнуться. Но когда мужчина снова подошел к женщинам, то как-то изменился: сделался напряженным, неестественным, а говорил словно заискивая. Потом «мужская половина» опять помчалась в спортивный городок, а женщины улыбнулись друг другу, и бабушка сказала:

– Старается. Это хорошо. Понимает, что из грязи вытащили. Так и держи его, пусть чувствует: кто – он, а кто – мы. А когда образование дадим, совсем «ручной» будет.

Мне стало жалко дядю. Ни за какие коврижки не захотела бы становиться ручной! И зачем мать так учит дочь? Разве от этого они будут счастливее?

Я загрустила и перебралась на лавочку, что стояла напротив почты. Сквозь стеклянные двери вижу, как к окошку «до востребования» подходят люди, получают письма и тут же их читают. Подбежали две девочки-школьницы. Взяли письмо и отчего-то долго хохотали. Потом мое внимание привлек очень полный мужчина. При ходьбе его грузное тело тряслось и колыхалось как холодец. Он шел медленно, тревожно озираясь по сторонам. Тяжело поднялся по ступенькам. Получив письмо, дрожащими руками разорвал конверт. Что с ним произошло! Серое лицо засветилось, порозовело, он не мог сдержать улыбки. Толстяк рухнул на мою лавочку. Она жалобно заскрипела. Выпучив глаза, он жадно читал. Потом прижал письмо к груди и зашептал: «Она меня любит, любит!» Наконец, он спрятал письмо в карман и едва не танцующей походкой ушел.

Его место заняли две женщины. Я слышу их разговор:

– Мать умерла, отец погиб, мачеха своего ребенка увезла, а этот не нужен – отказалась. Хотела оформить опекунство. Вдруг он спрашивает: «Я ничей?» Тут я поняла, что не смогу иначе. Усыновила. Конечно, привилегии потеряла, его право на ту квартиру, но не жалею. Мы счастливы с ним.

Подбежал мальчик в голубой матроске, прижался к ее плечу и спросил:

– Мама! Ты уже отдохнула? Не опоздаем в цирк?

– Не опоздаем.

Женщина погладила сынишку по светлым волосам и подняла тяжелые сумки.

Теперь на скамейке два молодых веселых дяди. Из карманов торчат бутылки с водкой. Тут другой разговор:

– …И дети есть?

– Наверно.

– Хоть сколько их, знаешь?

– Разве упомнишь, сколько желторотых по свету разбросал.

Я ошалела: «Не может такого быть! Или не поняла?»

– Дядя, а кто – желторотые? Птички? – спросила я с надеждой.

– Дети, дети, глупышка, – засмеялся дядя в полосатой майке, что выглядывала из-под не застегнутого ворота рубашки.

– Тебя застрелить надо! Я вот в детдоме из-за войны, а твои дети страдают, потому что ты калека, – зло изрекла я.

– Почему калека? Здоров как бык, – сказал мужчина и с удовольствием расправил плечи.

– Бабушка Мавра говорила: «Ума нет, – считай калека». Умный не бросит своих детей!

– А ну, брысь отсюда! Я мужчина!

– Мужчина должен защищать детей, – насупилась я.

– Маленький взрослому – не указ, на всю жизнь запомни! – пригрозил мне хвастливый дядька.

– Ты хуже немца. Они чужых детей мучили, а ты – своих, – набычившись, упиралась я.

– Заткнись, дрянь! Прибью!

– Не убьешь. За это в тюрьму посадят, а там, в камере тебя убьют те, у кого дети на воле.

– Гляди, нахваталась! Откуда такие познания?

– На этой же лавочке слышала, как парень девушку любил, а она его – нет. Тогда он ее в лесу поймал. А она позора не испугалась и в больницу побежала. Пятнадцать лет ему дали. Только не вернулся он. Вот.

– Видно, часто на лавочке сидишь? – удивленно вскинул брови мужчина.

– Сижу. Когда хорошая погода. А с тобой не хочу больше разговаривать. Я люблю нормальных людей слушать.

– Не «тыкай» мне!

– Учительница сказала, что «вы» надо говорить тому, кого уважаешь, а ты противный. Ты дядя-кукушка.

– Вот такого сволоченка вырастишь, а он потом будет указывать, как жить!

– Так ничего не понял? Глупый, значит?

– Откуда взялась такая разговорчивая, гнида? – спросил второй, до сих пор молчавший.

– Из детдома.

– Сколько тебе лет?

– Девять будет.

– Ты невоспитанная девочка, со взрослыми нельзя так разговаривать.

– А кто его детей будет делать воспитанными? – огрызнулась я.

– Заткнись! Я своему давно бы врезал! – опять завелся первый.