Владимир Великанов - Стригунки

Наташа озябла.

— Инка, идем в парадное. Там батарея есть. Тут в ледышку превратиться можно.

Инна нехотя идет за Наташей. Они прижимаются к горячей батарее и стоят в полумраке.

— Кто, говоришь, мне купит? Папа купит. И тебе отец купит. И всем купят.

Инна довольна. Ей кажется, что она нашла ключ. Но Наташа не уступает:

— У тебя отец полковник. Твой, может, и купит. И мой тоже. А Вальке Желткову кто купит? А Птахе? Да сама-то ты что будешь делать, если тебе все купят?

— Я? Я буду где-нибудь работать.

— А где ты будешь работать? Что будешь делать?

Вопрос ставит Инну в тупик. Она беспомощно смотрит на подругу.

Еще полгода назад Инна вполне соглашалась с матерью, что ее призвание — музыка, а будущее — сцена. Она радовалась, когда взрослые, главным образом мамины знакомые, расхваливали ее игру и голос. Теперь Инна ничего привлекательного в профессии артистки не видела. Она много наблюдала и думала.

«Как мать, петь в фойе кинотеатра перед началом сеанса, когда одни листают журналы, другие жуют конфеты, третьи разговаривают? — раздумывала Инна. — Нет! Если быть артисткой, то настоящей. Петь в опере».

Инна знала, что мать на такое не способна. Ей нередко было неловко, когда мать, которой уже исполнилось сорок четыре года, подергивая плечами и закатывая глаза, пела жанровые песенки:

В музыкальной школе Инна звезд с неба не снимала. Там никто не пророчил ей славы великой артистки. Она эту разницу в оценке ее таланта дома и в школе остро чувствовала и решила, что занятия музыкой, конечно, не бросит, но выберет в жизни другое интересное дело. Какое это будет дело, она еще не знала.

Родителей Инны почти никогда дома не было. После школы подруги шли к Инне, вместе готовили уроки, читали, играли на пианино.

Инна полюбила вдвоем с Наташей сесть за пианино и легкими прикосновениями к клавишам наполнить дом радостными, светлыми звуками.

Ей нравился и хороший сильный голос Наташи. Пела Наташа свободно, широко, с душой. Она не подергивала плечами, не закатывала глаз.

«Вот Наташка может быть настоящей артисткой! — думала Инна, слушая подругу. — А как красиво, проникновенно Наташа читает прозу!»

— Наташка, — прерывая подругу, шепчет Инна, — я же знаю, что тебе тоже хочется хорошо жить, что тебе хочется быть красивой, чтобы тебя все любили.

— Конечно, хочется.

— Скажи честно, а тебе хочется нравиться Зимину?

— Инка!

— Что Инка?

— Ну, пойми же, об этом не говорят!

Глаза Наташи умоляют подругу, чтобы она замолчала. Но Инна продолжает:

— Ты знаешь, что мне сказал Поликарп Александрович? Он сказал: «Любовь — это очень хорошее человеческое чувство, без которого трудно жить на свете». Вот! А ты?

— Когда это он тебе сказал?

— После того, как мое письмо кто-то от стенгазеты отколол.

— И он тебя спрашивал, наверно, кто письмо написал?

— Нет. Просто так: остановил и сказал.

— Ну, положим, не просто так. Небось еще что-нибудь спрашивал?

— Он догадался, что письмо написала я. Сказал: «Ты имеешь отношение к этим любовным делам».

Неожиданно Наташа подумала:

«А как Инна относится к Олегу? Может, ей обидно, что он перестал с ней дружить? Может, ей тоже нравится Олег?»

— Инка, скажи честно, — решительно говорит Наташа, — Тебе нравится Олег?

— Наташка!

— Ты же моя подруга. Скажи прямо.

— И скажу. Я, Наташка, обидчивая. Меня всегда все любят. А Олег? Нет, Наташка! Он для меня как все, обыкновенный.

— Это правда?

— Честное слово, правда.

Наташу чуточку обидела оценка «обыкновенный».

За время, прошедшее после отчетно-выборного сбора дружины, в пионерской комнате многое изменилось. Хотя здесь и не было торжественно, хотя учителя, заглянув сюда, нередко говорили, что грязно, что все разбросано, пионерскую комнату стали любить все ребята. Стараниями Наташи Губиной, которая стала за нее ответственной, пионерская комната превратилась в настоящий пионерский штаб.

Здесь, в пионерской комнате, готовился к сбору «Все дороги ведут к коммунизму» и пионерский отряд седьмого класса «А». Подготовка шла успешно. Уже вторую неделю, прислоненный к стене, стоял большой стенд, выкрашенный в небесно-голубой цвет. С правой стороны к нему были прикреплены проволокой четыре мешочка из целлофана, наполненные зерном. Один — маленький: столько зерна выращивала наша страна до революции. Мешочек побольше — производство зерна в настоящее время, и совсем огромный означал, сколько хлеба понадобится в будущем. Рост производства картофеля демонстрировали настоящими картофелинами, овощей — морковками. Труднее было показать животноводство. Пришлось из розовой пластмассы выпиливать фигурки лошадей, коров и овец. Особенно красивыми получились петушки.