Владимир Великанов - Стригунки

— Что они там делают-то?

— Уйди, а то… — пригрозил Вася.

Но Севка не уходил.

Незаметно спустились сумерки. Забыв в пылу разговора о своем несчастье, Иван Дмитриевич хотел включить свет. Он приподнялся на култышках, и это вернуло его на землю.

— Да, трудновато будет мне… — вздохнул он.

— Поможем, Иван Дмитриевич, — сказал учитель. — Не подумайте, что я боюсь работы, но не лучше ли осуществлять ваш проект в заводском конструкторском бюро? К вашим услугам там будут прекрасные специалисты, целый штат чертежников…

— Нет, Поликарп Александрович, — вздохнув, ответил Фатеев. — Все, о чем я рассказал вам, — сырье. Это еще не детали, а заготовки. Прежде чем показать людям, их надо точить и точить. Да, кроме того, какое конструкторское бюро будет этим заниматься? Наш завод кирпичный. Приди я к нашим с проектом новой печи, с прессом или с сушилкой — сразу ухватятся. А тут электричество, термоэлементы. Не тот профиль.

— Это-то оно так, конечно, — подумав, ответил Поликарп Александрович. — Только все-таки надо поискать путей. Что же, пока начнем своими силами.

Иван Дмитриевич принялся собирать разбросанные по кровати чертежи.

— Да, еще одно дело, — сказал он. — Так сказать, отцовский разговор у меня к вам.

— Васей чем-нибудь недовольны?

— Да нет, на своего Ваську не жалуюсь. У меня будто еще один сын объявился. Птаха такой есть. Ко мне приходит.

— Птаха? К вам?

— Он и кирпичи монтировал и теперь вот чертит.

— И давно?

— Да уж месяц будет. Сначала я им особенно не интересовался. Ходит и ходит. Как все. Атаман, вижу. Бывают среди ребят такие. А потом с этим самым Птахой по душам разговорился. Оказывается, он школу не посещает. Что, думаю, за история? Он мне все и рассказал: как завуч — он ее Варварой называет — его отца-фронтовика хулиганом назвала, а он ее за это — дурой. Ну, потребовала завуч мать в школу. А он парень гордый. Мать у него тоже такая. Так и получилось, что мальчишка от школы отбился. Между тем Миша к ребятам, к коллективу тянется. Тошно ему одному… И учиться он хочет…

— Что ж мне ребята ничего о Птахе не сказали?

— Не велел он, наверно.

— Да, наверно. Они Птаху слушают. И даже, скажу вам, уважают. Я за ним охочусь тоже. Скрывается, и конец. Как бы мне так подгадать, чтобы здесь, у вас, его как бы невзначай встретить?

— Ходить будете, непременно встретите. Только говорить с ним на полном серьезе надо.

…Учитель вышел от Фатеевых, унося общую тетрадь с записями Ивана Дмитриевича.

Дня через два Поликарп Александрович случайно встретил Птаху на улице, недалеко от дома Фатеевых.

— Миша, — строго сказал Климов, — почему ты не ходишь в школу?

— К вам бы пошел, а к Варваре Леонидовне не пойду.

— Так вот, слушай: в школу пришла повестка из милиции. Тебя могли бы судить, и приговор был бы не сладкий. Но тебя отстояли — и, как ты думаешь, кто? Так вот знай: Варвара Леонидовна!

— Кто? — Птаха растерялся.

А Поликарп Александрович повернулся и пошел к дому Фатеевых.

День ото дня зима все решительнее заявляла о своих правах. На пустырях и огородах снег уже лег. На улицах и площадях асфальт оставался чистым лишь благодаря стараниям дворников.

Медлительность стекольщика, вставлявшего стекло, раздражала Инну, и она уже раскаивалась, что по просьбе матери пригласила его.

«Еще один день прожили бы и так и не замерзли бы», — думала она.

С минуты на минуту должна была прийти Наташа Губина, и присутствие постороннего человека при разговоре, который предстоял, никак не входило в расчеты Инны.

Она вспомнила все обстоятельства и события, предшествовавшие приходу к ней Губиной.

В сторону стенгазеты, к которой Наташа приколола адресованное ей якобы от Олега письмо, без трепетного страха Инна смотреть не могла. Хотя письмо переписывала не она, а Сорокина и то не своим почерком и ей, Инне, нечего было опасаться разоблачения, письмо отравляло ее существование, ту радость, которую принесло опубликование ее стихов в «Пионерской правде».

Шли дни, а письмо продолжало висеть. Пятиклассники, которые сменяли седьмой «А», изрядно заинтересовались письмом, и кто-то из них в углу письма нарисовал голубка, несущего в клюве конверт, на котором было написано: «Любовь». Письмо, конечно, прочитали и учителя. На пятый день письмо исчезло. (Его снял Олег Зимин.) Все гадали о том, кто снял письмо, и подозрение пало на Инну.