Владимир Великанов - Стригунки

Чего Желтков совсем не ожидал — несмотря на поздний час, Рема дома не было. Дверь ему открыл сам академик.

Валька уже хотел уйти, но Игнатий Георгиевич задержал его:

— Постойте, молодой человек. Мне хочется вам кое-что сказать.

Желтков робко переступил порог. В это время раздался телефонный звонок. Вернувшись из кабинета в прихожую, Игнатий Георгиевич, надевая калоши, сказал:

— Видите ли, я рассчитывал с вами поговорить, но мне надо срочно ехать. Если вы, милостивый государь, согласитесь проехать со мной в машине…

«Милостивый государь» и успокоило и даже развеселило Желткова.

— Я с удовольствием, только вот Рем меня будет ждать.

— Не велик барин! Подождет. Да к тому же я попрошу шофера привезти вас обратно.

В машине Игнатий Георгиевич и Валя разместились на заднем сиденье. Автомобиль бесшумно тронулся и скоро, разбрызгивая снежную кашицу, вырвался на широкое шоссе.

— Видите ли, — начал академик, — я хотел поговорить с вами о моем внуке, о Реме. Он, безусловно, способный юноша, но ему нужно благотворное влияние коллектива. Я вижу, вы ходите к нам чаще других. Должно быть, дружите. Между нами говоря, я надеюсь, что вы лично повлияете на него, на формирование его характера.

Если бы было хоть чуточку посветлее, Игнатий Георгиевич непременно заметил бы, как лицо Вали стало сначала розовым, а потом пунцовым от стыда: если бы академик знал, какую жалкую роль играет он, Валька, при Реме!

Окунев, ничего не заметив, продолжал:

— Постарайтесь направить его энергию на разумные занятия. Ведь сколько вокруг дел…

Валька уже не слушал академика. Вспомнились все прежние обиды и унижения, вся ложь, которой он сам себя опутал. «Нет! Не нужны мне никакие «Любители», никакие берданки! Никогда я больше не приду к Рему!» — твердо решил он.

Автомобиль свернул в Харитоньевский переулок и остановился у здания Академии сельскохозяйственных наук.

— Отвезите, пожалуйста, молодого человека ко мне домой, — попросил Игнатий Георгиевич шофера.

«Черта с два!» — зло подумал Желтков.

Не доезжая до дома Окуневых двух кварталов, Валька попросил остановить машину. Шофер удивился, но просьбу выполнил. Валька вылез из машины и зашагал домой…

Видеть, как мальчишки, взобравшись на крышу дома, разбирают сложенную им, Савельичем, трубу, было обидно. И старый печник старался не обращать на ребят внимания.

Сидя на своем крылечке и поглядывая на крышу, Савельич думал:

«Ну и пусть себе дурью мучается. Фатеев, спору нет, человек заслуженный, страдалец, только не в мои это годы всякой его блажи потакать. Нужно было печку сложить — сработал. Хочешь — и фундамент дома поправлю. А тут, нате-ка, электрическая печка ему понадобилась».

Скоро труба исчезла. Возле фатеевского крыльца все выше поднимался штабелек желтоватого от необлупившейся глины кирпича.

«Простые во двор выносят, а свои с железками в комнате держат», — отметил Савельич.

Несколько раз прохаживался печник около ребят, приглядывался. Ребята смотрели на Савельича исподлобья, зло. Печник хотел было посоветовать, чтобы они старую глину потщательней соскребали, да сдержался.

«Сами с усами — справятся. А почему их только двое? Остальные-то куда делись? Девчонка… Толстенький этот… Как его? Олег? Муха еще… Потом атаман этот… Птаха! Что ж эти-то не помогают?»

Когда ребята вынесли на носилках очередную партию кирпичей, Савельич не выдержал и спросил:

— А где ж остальные-то? Почему вдвоем работаете?

Коля Никифоров, не глядя, ответил:

— Дезертиры, вроде вас дезертиры.

— Ишь, ерш какой! Сразу колючки дыбом, — сказал обиженно Савельич и отошел. «Надоело, значит, ребятам, — решил он. — Пороху не хватило… Это, выходит, и у меня не хватило? Дудки! Просто толку в этом никакого не вижу!»

…После неудачного испытания печки Коля ходил подавленный. На переменах ребята, даже Вася, говорили о предстоящих контрольных работах, о готовящемся отрядном сборе, о стенгазете, которую никак не выпустит Зимин, — обо всем, только не о печке.

Перед последним уроком Коля поманил Олега и сказал, что они с Васей решили перекладывать печь.

— Ты будешь? — спросил он.

— Я-то согласен, — замялся Олег. — Мама ругается. Объяснял, объяснял ей, а она… Ну, ты же знаешь ее! Не пускает, и все.