Роберт Греч - Муц-Великан

— Я думаю, — потому, что вы были околдованы…

— И не знали про клад в Самоцветье! — вставил Буц и стиснул зубы, он также почувствовал боль в своей забинтованной голове.

— Кроме того, нас ослепляла волшебная корона, — прибавил Бицибуци, ущипнул своего соседа за ухо и затянул песню, которая со вчерашнего дня обошла весь лагерь.

Она начиналась так:

Не успел Бицибуци раскрыть рта, как песню подхватили все окружающие, а за ними — весь лагерь, все лилипуты и гости, здоровые и раненые:

Песня лилась из тысячи глоток, вместе с ветром пронеслась над лугами и отдалась эхом в горах.

Трещины утесов складывались в улыбку, словно желая сказать: «Посмотрите на оба народа! Как братски они распевают и пляшут!»

— Так братски распевают и пляшут они со вчерашнего дня, — пел ветер, — еще со вчера. С тех пор как вернулся великан.

Обрадованное солнце показало свое ласковое, приветливое лицо и залило золотыми струями света обе страны. Лучи его змейками поползли по всем тропинкам и озарили кавалерийский отряд, который галопом мчался в Лилипутию.

То были офицеры лилипутской армии. Они мчались со вчерашнего дня, с тех пор, как похоронили короля.

— Они бегут от народного гнева, — шептал ветер в ущельях. — Наваждение королевской короны провалилось в землю вместе с королевской короной. Кануло в вечность волшебство королевских мундиров!

Солнце засмеялось еще лучезарнее, зарделось над Лилипутией, вызвало на лугах капельки росы, выкрасило колосья в золотистый цвет, заиграло на закоптелых стенах заброшенных фабрик и заводов, запылало на низеньких крышах пустынных селений и окутало ослепительно-белой пеленой пряничные виллы столицы.

А один луч, тонкий как ниточка, пробрался в убогую каморку столицы. Там сидел на своей маленькой скамеечке Громовое-Слово. Он держал в руках молоток и ботинку между коленями. Он неподвижно глядел в пустоту и у него не было настроения работать, что с ним часто случалось в последние дни. Он был недоволен собой, лилипутами, Муцом, всем, что происходило вокруг. Война не выходила у него из головы, он самым решительным образом был против нее, потому что никак не мог понять, почему она началась. А теперь хлеб стоял неубранный на полях под палящими солнечными лучами. Лилипуты были далеко-далеко, а оставшиеся дома женщины, старики и дети терпели горькую нужду.

Когда он начинал думать о Муце, он без конца покачивал головой: «Разве великан не спустился с неба еще три недели тому назад. Зачем драться с жителями Страны Чудес, вместо того, чтобы освободить народ?»

Старик опустил молоток, посмотрел на голые стены своей каморки, вздохнул и снова покачал головой:

— Не ошибся ли ты в своих предсказаниях, Громовое-Слово? — скорбно бормотал он себе в бороду. — Быть может, великан вовсе не с неба явился. И тот ли это избавитель, которого ждет народ? Быть может, вообще, никто и не явится, и все твои предсказания — одна чепуха?..

Так часами раздумывал старый пророк, как вдруг его испугал мерный шум, легкое гуденье и трескотня. Когда он тревожно выглянул в окно, на подоконнике сидело странное существо. На спине его висел маленький пропеллер, торчала пара красно-белых крыльев, а ноги болтались у водосточной трубы.

— Здравствуй, брат! — весело произнесло странное создание, приподняв шапочку. — Ты, ведь, пророк Громовое-Слово, не так ли? Ага! Я сразу сообразил. Самый верхний дом на площади, второй этаж, солнечная сторона — так сказал Буц.

И существо с крыльями бросило большой пакет в окно. Он попал изумленному Громовому-Слову прямо в руки, а крылатый почтальон продолжал рассказывать, сидя на карнизе окна.

— Письмо от великана, брат. Знай, мы теперь братья! Лилипуты и жители Страны Чудес вчера весь день братались. Весь день. Ах, как это было прекрасно! Весь день пели, плясали, ели сдобные булочки и запивали медом. Прощай, брат! Я хочу успеть перебраться через Бурные горы, пока еще не настала гроза.

Он нажал рукой что-то на спине, пропеллер завертелся, зажужжал, загудел — и окно опустело.

Засияло солнце, и Громовое-Слово снова увидел сверкающие башни столицы.

Он долго-долго глядел в замешательстве на остроконечные верхушки башен. Рот у него был раскрыт, и он все еще прислушивался у окна: авось услышит еще что-нибудь. Но, когда после долгого ожидания, там, действительно, ничего больше не пошевелилось, он покачал головой, распечатал пакет и пробежал письмо Муца, — один раз, второй, третий.