Иван Бауков - Юность моего друга

— Я стала рабочей лошадью. Совести ни капли у них нет. Каждый день на своей машине ездят мимо базара, а я с продуктами хожу целых три километра пешком, — грустно закончила свой рассказ Марыся.

От Марыси Андрей узнал, что Владимира Николаевича отпустили, и он снова приступил к работе. Но Андрей думал совсем о другом. Эльвира, наверно, ровесница Марыси. Эльвире создают все условия для того, чтобы она успешно училась. Марыси создали все, чтобы она и не помышляла об учебе. И все это происходит в одном доме, в доме образованного человека.

Когда впервые попадаешь на металлургический комбинат, видишь, как из домен вырывается белая раскаленная лава чугуна, как в мартенах клокочет и бурлит расплавленная сталь, видишь снопы искр бессемера, то невольно думаешь о рождении планет, о человеке, который стал полным хозяином всей этой стихии.

Студенты-практиканты вначале боялись подойти к мартеновским печам и смотрели издали в глазок дверки не иначе как через синие очки.

Вначале все казалось и опасным и страшным. То и дело звенел колокол завалочной машины, предупреждая о ее приближении, а при открытии дверок из печи вырывался такой ослепительный свет, что видавшие виды люди невольно отступали назад. И над головой, звеня колоколами, двигались мостовые краны, неся малиновые, пышущие жаром стальные болванки. Все это пугало новичков, заставляло перебегать с одного места на другое.

В первые дни Андрею сталевары казались какими-то волшебниками. Они не учились в техникуме, не оканчивали никаких курсов, но могли по искрам определить процент содержания углерода в стали. Взглянув на кипящую лаву, они определяли температуру в печи и ошибались не больше чем на двадцать-тридцать градусов. Если же их определения расходились с показаниями термоизмерительных приборов больше чем на пятьдесят градусов, тогда начинали беспокоиться пиротехники: проверяли, исправны ли термопары.

Со сталеварами студенты познакомились быстро: и те и другие жили одной трудовой жизнью.

Пожилой сталевар Василий Бородин был щедр на веселое слово. Жена Василия, Аня, работала тут же, в мартеновском цехе, крановщицей. Красивая женщина лет тридцати, Аня не прочь была переморгнуться с молодыми парнями. Делала она это, как заметил Андрей, всегда на глазах Василия, и по всему было видно, что Аня с Василием жили дружно — иначе откуда у Василия столько радости на душе?!

Руководил практикантами молодой инженер-белорус Геннадий Иванович Пустовалов. Несмотря на то что он жил среди русских и учился в институте в Москве, его белорусский акцент не мог не обратить на себя внимание. Это Андрею нравилось: устойчивость акцента в какой-то мере говорит о твердости характера.

Геннадий Иванович с первого же дня показался Андрею хорошим человеком. Энергичный, простой в обращении с другими, он сразу взял на себя заботы о студентах-практикантах и даже предоставил Андрею жилье в собственной квартире.

— Живи у меня: в общежитии тебя воши замучают… Я, брат, все на своей шкуре испытал. Знаешь, кем я был раньше? Батраком! Сам до усего дошел, — хвастался он, показывая свою новую квартиру. — Видишь, чего добился, старые инженеры мне завидуют. А я плявал на усех. Я, чаго мне надо, зубами выгразу. У меня, знаешь, биография рабочая!..

Андрею по душе был такой прямолинейный разговор: человек по-настоящему рад и новой квартире и работе на заводе.

Ругая кого-нибудь из своих подчиненных, Геннадий Иванович как-то незаметно умел козырнуть своими заслугами, своим новаторством.

Но когда Андрей узнал, как ведет себя Геннадий Иванович дома, он возненавидел его.

Жил Геннадий Иванович с женой, тоже инженером, и маленькой дочкой, которая большую часть времени находилась у бабушки.

Первое, что разочаровало Андрея, — это обращение Геннадия Ивановича с женой.

Приходя с работы, он кричал на всю квартиру:

— Лена, к черту усе, жрать давай!

И Лена торопливо переодевалась и бежала на кухню. Пока она готовила обед, он то и дело набрасывался на нее, придираясь ко всякой мелочи, будто она не вместе с ним вошла в дом, а целый день сидела дома сложа руки. Наевшись, Геннадий Иванович ложился спать, а Лена продолжала возиться на кухне с посудой, готовить ужин.

Андрей никак не мог понять, отчего эта довольно красивая, молодая женщина, которую ценили на заводе больше, чем Геннадия Ивановича, которая была на заводе веселым, живым человеком, дома становилась покорным и почти безгласным существом.