Иван Бауков - Юность моего друга

Гриша имел привычку рассказывать о себе и расспрашивать других, не давая возможности собеседнику разговаривать.

В самый разгар Гришиного восторженного рассказа в общежитие вошел, как всегда от чего-то смущаясь, Дмитрий Климов. За два месяца разлуки он, казалось, стал еще длиннее. Бросив на койку чемодан, он поднял своими могучими руками Гришу Рыбченко, поставил его в сторонку и, схватив Андрея за руку, тряс его так, будто они не виделись целую вечность.

Антон Дьяченко вошел в общежитие тихо, по-деловому. Он тоже здорово загорел, но лицо было осунувшимся, похудевшим. Все эти два месяца, как он объяснил товарищам, ему пришлось работать на железнодорожной станции грузчиком. У Антона была семья, ему в каникулы приходилось подрабатывать деньги. Но, немного отдохнув на койке, и он не мог не присоединиться к веселым разговорам товарищей.

Вскоре друзья услышали знаменитое «Полундра!» и бросились навстречу Сашко Романюку. Сашко тоже загорел на свежем сельском воздухе, но на лице его, как показалось Андрею, появились морщинки. Когда шум встречи немного стих, Андрей спросил Сашко:

— Случилось несчастье?

— После поговорим! — ответил Сашко, и вскоре его «Полундра» была слышна уже в коридоре. Хрупкие девушки-первокурсницы не чаяли в Романюке души, и сейчас их смех и восторженные вскрики заполнили коридор. К вечеру в самой большой аудитории были сдвинуты в угол столы и стулья, раздались звуки гармоники, и студенты, радостные от встречи друг с другом, от бушующей молодости в груди, закружились в танцах.

Запах луговых цветов и степных трав, который принесли из сел девушки на своих косах, а юноши — на ладонях, казалось, сделал аудиторию теснее, чем она была на самом деле, и вскоре молодежь ушла в степь. А час спустя в степи вспыхнуло в костре перекати-поле и задорный голос Сашко Романюка буйно выводил:

Глядя на костры, на веселые лица студентов, Андрей думал, что у юности нет такой беды, которая бы могла заглушить песню, оборвать смех.

А беда была рядом.

Из степи Андрей возвращался с Леней Пархоменко. Леня рассказал Андрею, что тут, по соседству с учебным комбинатом, в бараке живет знакомая его матери. Если бы Андрей видел, как голодно они живут…

— Мало ли людей, которые еще плохо живут. Вот построим Днепровскую плотину, закончим десятки других великих строек, и весь народ заживет прекрасно.

Начатый Леней разговор Андрею не понравился.

Андрей верил в прекрасное будущее, и ему не хотелось ни на минуту отвлекаться от видения этого прекрасного будущего.

Новый учебный год начался с получения хлебных и продуктовых карточек. Одно это сразу же сделало людей грустными и настороженными. Веселые украинские базары как-то вдруг стали тихими, а лица продающих и покупающих — злыми.

После веселого и шумного дня возвращения с каникул студентов Сашко Романюк стал замкнутым и молчаливым.

Однажды вечером, оставшись в общежитии со своими друзьями, он поведал им о несчастье, постигшем семью его брата. Брата осудили на пять лет. Все его преступление заключалось в том, что он, не дождавшись распределения зерна по трудодням, взял с колхозного тока «кишеню» зерна. Детям нечего было есть.

Гриша Рыбченко подошел к друзьям в конце рассказа. Не поняв как следует, в чем дело, он выпалил:

— Вот до чего доводит людей идиотизм деревенской жизни…

Увидев грозное выражение лица Сашко, Гриша, как обычно, отшутился:

— Конечно, идиотизм… Брать — так уж надо было брать не кишеню, а чувал: отвечать-то все равно — что за кишеню, что за чувал.

Но эта шутка никого не рассмешила, тогда Гриша заговорил серьезно:

— Конечно, неполадок у нас много. Но не надо вешать голову. Все мы прекрасно знаем, что наша страна сейчас переживает трудности роста, а это отражается как на рабочих, так и на крестьянах.

Первое время Андрей даже завидовал Гришиному умению прекращать споры, обрывать критические замечания товарищей одним каким-нибудь политическим определением, которое делало дальнейшие рассуждения ненужными, хотя поднятого вопроса никак не разрешало.

Теперь это Гришино умение раздражало Андрея. Андрей еще и сам не понимал, откуда идет это раздражение, но каждый раз новый разговор с Гришей все более убеждал его в том, что Гриша жизнь воспринимает как посторонний наблюдатель. Гришу не только не взволновал рассказ Романюка, но и ничуть не задел его чувств, тогда как все другие товарищи Андрея приняли этот рассказ близко к сердцу.