Иван Бауков - Юность моего друга

Учеба в техникуме началась с перевозки имущества из старого здания в новое. Новое здание техникума было расположено ближе к производству. Правда, производства пока еще никакого не было. Но из города уже ходил рабочий поезд, и остановки именовались названиями будущих комбинатов: «Электросталь», «Алюминькомбинат», «Прокатный».

Сойдешь на такой остановке, глянешь вокруг: ни деревца, ни селения — безбрежная, веками не паханная степь.

Однако кое-где уже поднимались крыши бараков. Возле бараков толпились первые группы рабочих с кирками и лопатами. Местами желтела глина, вынутая из котлованов будущих заводов. Но все это на фоне пустынной степи выглядело сиротливо; казалось, что люди тут случайно остановились на денек-другой, а на закате солнца соберут свои пожитки и снова уйдут отсюда восвояси.

Здание учебного комбината, куда переезжал техникум, тоже еще не было достроено. Были готовы только три этажа. На четвертом и пятом еще шла кладка кирпича.

Голая, безлюдная степь, никогда не видевшая плуга, была покрыта какой-то короткой колючей и душной травой. Сусликов было так много, что степь казалась разделенной кем-то на небольшие участки: суслики, торчавшие у нор, напоминали вбитые в землю колышки. Молодые суслики то и дело перебегали дорогу.

Добежав до норы, они становились на задние лапки и пронзительно свистели, будто озорные мальчишки при виде взрослого человека, от которого им когда-то попало.

Появление студентов в степи сразу сделало ее шумной и нарядной.

Техникум размещался в отстроенных этажах здания. Лестницы были завалены досками и кучами цемента. Аудитории остро пахли краской и известью.

Трудно было даже представить себе, что делала бы администрация техникума, если бы не было студентов нового набора. Старшие курсы почти сплошь состояли из девочек, недавно окончивших семилетку. Чистенько одетые, хрупкие, почти еще подростки, студенты вторых и третьих курсов едва-едва поднимали аналитические весы или ящик с микроскопом. Зато студенты нового набора — кузнецы, слесари, демобилизованные матросы и красноармейцы — без труда брали шкаф с книгами и вносили в библиотеку.

Один матрос, Сашко Романюк, мог бы за день перенести все шкафы и ящики. Или взять небольшого, но крепко сложенного Антона Дьяченко, отца семейства. Ему ли было привыкать к работе! Кузнец Дмитрий Климов выделялся своими длинными и тяжелыми руками. Руки и других новичков легче справлялись с лопатами и молотами, чем с карандашом.

С Дмитрием Климовым и Антоном Дьяченко Андрей сблизился, еще когда занимался на подготовительных курсах. Высокий, угловатый Климов был очень уважительным человеком. Если надо было принести дров в общежитие или затопить печь-времянку, он всегда эти обязанности брал на себя добровольно, не дожидаясь, когда дежурный по комнате освободится.

Студент Гриша Рыбченко принадлежал к тому типу юношей, которые могут с ходу ответить на любой вопрос. Если среди студентов разгорался спор о том или ином преподавателе, Гриша оказывался подле спорящих и, захлебываясь собственными словами, объяснял особенности характера этого преподавателя. Подходя к кому-нибудь из студентов, он никогда не задумывался над тем, приятен будет его разговор собеседнику или нет, он просто говорил то, что ему в данный момент хотелось сказать. Обижаться на Гришу было невозможно: разговаривая, он смотрел в глаза собеседнику доверчиво, как близкий друг, хотя видел его впервые.

Матрос Сашко Романюк первое время при появлении Гриши умолкал. Позже говорил ему откровенно:

— Ось иды к бису звидциля! Чого причипывся?

В ответ на это Гриша садился подле Романюка и шутливым тоном читал Сашко наставление.

Так помимо желания Сашко Гриша стал его другом. Через несколько дней занятий Гришу уже знали студенты всех курсов и на первом же комсомольском собрании его избрали в члены бюро комитета комсомола.

Матрос Сашко Романюк пришел в техникум прямо с флота. Лицо и повадки его создавали впечатление, что он замкнутый человек, но тот, кто сходился с ним ближе, сразу видел в этом богатыре простого сельского парня. Служил он в пограничном дивизионе Черноморского флота, и служба наложила на него отпечаток сдержанности и порой ненужной подозрительности к незнакомым людям.

Заняв в общежитии койку, он молча принес матрац, тумбочку, молча сунул в нее вещмешок и, сняв бушлат, уселся на кровать, как бы думая: «Что же делать дальше?»