Иван Бауков - Юность моего друга

И те же самые люди, когда видят мир и счастье в вашей семье, без зазрения совести стараются шепнуть вам на ухо какую-нибудь сплетню про близкого человека, нечаянно обронить злое словечко — посеять в вашей душе яд сомнения, заставить вас взглянуть с ненавистью на любимого человека.

Не прошло и десяти лет с того дня, когда тетка Дарья, мать Митьки Самохина, первая вынесла мерку пшеницы на семена вернувшемуся с войны Петру Савельеву. Не прошло и трех лет с того дня, когда Петр Савельев оковал в долг дроги Митьке Самохину. А сегодня эти две семьи ненавидят друг друга.

Вскоре после того как уехал Андрей в город, Самохин подговорил безродного пастуха Яшку Рябого донести в НКВД о том, будто у Петра Савельева есть золото.

Десять дней в НКВД допрашивали Петра Савельева. Тут уж и Егор Иванович ничем помочь не мог.

«В их работу, Григорьич, лучше не вмешиваться: живо пришьют пятьдесят восьмую», — позже сказал Егор Иванович Петру Савельеву. А Егор Иванович считался человеком умным.

Действия следователя возмутили первого коммуниста села Ивана Васильевича Савельева. Но ему следователь ответил: «Хоть ты и коммунист и бедняк, а говорит в тебе душа родственника».

Тихо стало в Тростном. Мужики уже не собирались на бревнах у пожарного сарая потолковать о погоде, о будущем урожае. Справный хозяин Павел Бабкин — отец Петра Бабкина, сосед Савельевых, не выходил перед закатом молча постоять у ворот, а все ковырялся в огороде. А прежде он любил перед закатом солнца постоять у ворот собственного дома.

При встрече с Петром Савельевым Павел Бабкин искренне возмущался: «Да чего они к тебе привязались?..», но на людях молчал.

Тихо и тревожно стало в Тростном. Притихли даже и те семьи, которым никакая беда ниоткуда не грозила: осторожность — святое дело. Кто знает, что может случиться завтра. При закрытых дверях оно жить лучше — так думали многие.

Дети, конечно, этого не понимали, но их одергивали на каждом шагу старшие.

— Не ходи с воложной пышкой на улицу, я кому сказала! — кричала Нинка шестилетнему Юрику.

Петр Савельев слышал это и не удивлялся.

После неудачного доноса про золото Самохин, казалось, угомонился, не стал больше допекать Петра Савельева. Но в доме Савельевых стало еще тише. Пока Петра Савельева допрашивали, Груня вместе с Веркой Грачевой завербовалась на торфоразработки и уехала куда-то в Балахну. Вскоре Груня прислала письмо, написала, что устроилась работать официанткой. Мать от письма рада была без памяти: «Подумать только, Груня-то наша, не смотри, что неграмотная, а работает официанткой», — хвалилась она соседкам. Сам Петр Савельев знал, что такое официантка, и помалкивал. Петр Савельев по-настоящему воспрянул духом только после того, как Андрей устроился на завод слесарем.

Тут уже Петр Савельев не без тщеславия при встрече сказал Николаю Ефимовичу Грачеву:

— Я все думаю, время, что ли, теперь другое или еще что: раньше мы ведь по два, по три года учились квалификации, а теперь наш Андрей, слыхал, слесарем работает… Пишет: завод огромный, цех механический, работа чистая, не то что в кузнице…

— Ничего удивительного, дядя Петя, — отвечал Николай Ефимович, — ярьпонимаете, народ стал дотошный. Намедни у меня из-под носу две сосны уволокли. Не иначе, как братья Шашкины…

Перечитывая письмо Андрея, Петр Савельев думал: «Теперь не одному Самохину можно нос утереть: сын — рабочий! Андрей — молодец. Пишет, в комсомол хочет вступить… А вот со Степаном что делается — не пойму: в кузнице работать не стал, да и в колхозе по-настоящему работать не хочет. То и дело в район ездит, должность легкую ищет. Не то время нынче, а то бы я живо Степана образумил… Нынче с Нинкой, девчонкой, и то никак не справишься. Заладила: «Пустите к Андрею в город или запишитесь в колхоз, а не то выйду замуж без вашего согласия…» Ну, это мы еще посмотрим. С тобой-то мы еще справимся….»

Письмо от Андрея пришло в субботу, накануне петрова дня. А в воскресенье Петр Савельев поднялся чуть свет. Сам сходил в табун за лошадью, обротав лошадь, верхом не сел, а так в поводу и повел домой.

Июньское утро пахло свежей травой, в небе звенели невидимые жаворонки, у самых ног падали чибисы, оберегая судьбу своих маленьких чибисят. А Тростное утопало в кудрявой зелени садов. В такое утро грешно торопиться, не взглянуть спокойно на белый свет.

Дома на вопросительный взгляд жены он сказал:

— Ты, мать, завтрак с собой дай, я прямо в поле поеду. Что-то всю ночь кости ломило, наверное, дождь будет. Самое время картошку окучивать…