Питер Карнавас - Слон

— Высоко! — негромко донеслось откуда-то сверху.

Олли посмотрела на сплетение ветвей жакаранды.

Это был папа.

Он сидел прямо там, устроившись на толстой ветке, и улыбался Олли. В руках у него был бумажный самолётик.

— Папа! — закричала Олли. — Что ты там делаешь?

— Смотри! — воскликнул он, не отвечая на её вопрос. — Я научился их складывать!

Он выпустил самолётик. Тот плавно прорезал воздух, заложил вираж, пошёл по спирали и мягко лёг на траву.

Олли широко улыбнулась папе. Сердце её трепыхалось, как крылья бабочки, руки дрожали.

Неужели это правда?

Неужели не сон?

Наверное, так и чувствуешь себя, когда сбываются мечты. Папа залез на дерево! Папа сложил из бумаги самолётик! И починил велосипед!

Слон ни за что бы ему этого не позволил…

— Ну, — сказал папа, спрыгивая на землю, — попробуй, прокатись.

Дедушка вытащил из фиолетового рюкзака шлем. Олли нахлобучила его, застегнула ремешок, поставила одну ногу на педаль, а другой с силой оттолкнулась от земли. За велосипедом потянулся извилистый след. Олли закрутила педали быстрее и помчалась вокруг двора. Она неслась во весь дух, и ветер бил ей в лицо. Казалось, она летит, словно самый проворный самолётик в вечернем небе.

Олли мчалась по кругу и слышала, как радостно кричат и хлопают папа с дедушкой. Её переполняла уже знакомая звенящая радость. Она прогнала серых зверей! Черепаха больше не вернётся, и слон — никогда!

Олли поехала медленнее и затормозила.

Оставался ещё один зверь. Он никуда не ушёл.

Она никому не говорила о нём. Потому что это был только её зверь.

Маленький серый пёсик с короткими лапами и длинным-предлинным хвостом.

Олли положила велосипед на траву и ушла за угол дома, к воротам, где её никто не мог видеть. Она представила себе Фредди: вот он сидит у ворот, машет длинным хвостом, смотрит на хозяйку.

Олли присела на корточки и обняла пёсика. Он лизнул ей лицо. По щеке Олли скатилась слеза, и Фредди её тоже слизнул. Как часто он был с ней рядом, когда Олли падала, или плакала, или думала о маме, которую никогда не знала; когда её одолевало чувство потери, одиночество или просто грусть… В такие моменты она воображала себе Фредди: вот он нюхает ей лицо, скулит, прижимается тёплым боком, согревая хозяйку.

Олли любила Фредди, но знала: больше он ей не нужен. Теперь у неё хватит сил и радости, чтобы жить без него.

— Всё хорошо, — прошептала девочка в мохнатое ухо. — Теперь ты можешь идти.

Она в последний раз прижала пёсика к себе и отпустила. Вообразила, как он отворачивается и трус и т прочь по дорожке, высоко держа длинный хвост.

Расплывчатая собачья фигурка становилась всё меньше и меньше и наконец растаяла вдалеке.

Следующим утром Олли и папа лежали на батуте и смотрели, как высоко вверху танцуют на ветру листья жакаранды. Дедушка возился на тыквенной грядке — снимал оттуда кузнечиков.

Олли то и дело трогала папин колючий подбородок.

И рассказывала папе обо всех старых и чудесных вещах, которые видела в школе.

Ещё она рассказала о том, как рассматривала красивого-прекрасивого голубя, и о том, как запускала самолётики с крыши магазина.

Рассказала даже о серых зверях.

Папа лежал тихо и слушал, а Олли говорила и говорила. Она слишком долго молчала, и теперь слова летели на волю, как птицы, которые покидают клетку и устремляются в небо.

Когда она договорила, папа взял её за руку.

— Знаешь, я тут подумал, а не завести ли нам какое-нибудь животное? — предложил он. — Только настоящее.

— Правда?! — Олли вскочила.

Она тут же вообразила себе множество прекрасных домашних животных.

— Давай заведём жирафа! — воскликнула она. — Или орангутанга!

Папа содрогнулся.

— Ну, хотя бы пингвина! — попросила Олли и запрыгала на месте. — Тукана! Сурка! Детёныша панды!

Папа взлохматил ей волосы и засмеялся.

— Тише, тише, — сказал он. — Давай для начала ограничимся собакой, а с пандой разберёмся как-нибудь потом.

— Ладно, — кивнула Олли и снова улеглась на спину.