Борис Шустров - Красно солнышко

И в этот момент поплавок резко повело вниз. Василий Васильевич подсек, потянул удилище на себя. Из глубины, двигая плавниками, голубоватый, большой и прохладный, стремительно взметнулся в воздух хариус.

— Ну, Венька! Ну, молодец! И в самом деле хариус… Осторожно сняв с крючка рыбину, Василий Васильевич потянулся за ведерком, увидел фотографию, но сразу не стал поднимать ее, а вначале положил хариуса в ведерко, плеснул воды и, обтерев руки, взял фотографию. Венька не отрывал взгляда от Валькиного отца. Смотрел на отца и Валька. Он смотрел из кустов ивняка, весь напряженный, готовый в любой момент прийти на помощь другу.

— Что за чудеса? — проговорил Василий Васильевич. — Вроде как фронтовик? Глянь, Венька!

— Танькин ухажер это.

— Какой Таньки? Фронтовик. Пехота-матушка. И эмблемы по-старому прикреплены. Откуда?

— Выронил кто-то.

— Да уж не сама выпала. Я таких и не видывал. Похож маленько на Егорку с Плеса, но не он. Нет. Не он. Ладно, — решил он, пряча фотографию в карман. — Разберемся. Ну, ты молодец, Венька! Теперь только закидывай. Хариус поодиночке не ходит. Ну, молодец…

— Я пойду, дядя Вася.

— А то порыбачь. Леска у меня есть.

— Пойду, — решил Венька.

— Иди, иди, — забрасывая удочку, сказал Василий Васильевич.

А Валька стоял в ивняке и плакал. Подошел к нему Венька, толкнул в бок.

— Фотографию надо забрать, — сказал он. — Говорил тебе, что Василий Васильевич никогда…

— Фотографию мы заберем… Это ерунда, — улыбаясь сквозь слезы, ответил Валька. — Это, Венька, ерунда…

Из города Мирон Евсеич вернулся засветло. Хотя солнце уже закатилось, но на западе широко разлилось красное зарево заката, далеко и ясно высвечивая окрестность.

В городе Мирон Евсеич встретился с главным врачом больницы, и тот сразу припомнил Веньку.

— Красный следопыт, — улыбаясь, повторял он. — Смышленый мальчишка. Интересовался он Савраскиным. Чем мог, тем и помог. Ходил он к бабке Агнюше, бывшей санитарке. Документы Савраскина поднял. Ведь он тут умер. И похоронен на местном кладбище…

Просмотрел Мирон Евсеич документ, подивился огромному количеству больничных папок в архиве и, не теряя времени, помчал к бабке Агнюше. Выслушав ее рассказ о приезде Мишки Башарина, он уже был почти уверен, что не своей смертью погиб мальчишка. Ах, война, война, война-войнушка…

Проезжая мимо избы Чебыкиных, Мирон Евсеич увидел Василия Васильевича и Колю Однорукого. Весь вид старшего Чебыкина выражал полную степень растерянности. Участковый заглушил мотор и направился к мужчинам.

— Вот сюда, в этот карман положил, — говорил Василий Васильевич, хлопая по пиджаку.

— Что положил-то? — спросил Коля.

— А-а, — отмахнулся Василий Васильевич. — И куда девалась?

— Бывает, — согласился Коля. — Я вот тоже положил в карман одну вещицу, а она и пропала. В один момент! Оглянуться не успел! Так что потерял-то?

— Фотографию. Будь она неладна! Должно, выронил…

— Какую фотографию?

Василий Васильевич посмотрел на побледневшее Колино лицо, громко кашлянул.

— Фотографию-то? — повторил он. — Солдатика одного…

— Круглолицый такой солдатик?

— Ага.

— Смешливый?

— Улыбается…

— И вроде фронтовик? Медалька у него на гимнастерочке?

— Медалька? И мне показалось! Да ты-то откуда знаешь?

— Дай закурить, — сказал Коля.

Они закурили, поглядывали друг на друга.

— Привет, мужики! — подойдя, сказал Мирон Евсеич, посмотрел в ведерко, где плавали хариусы. — Никак, хариусы?

— Они, — ответил Василий Васильевич. — Слышь, Мирон, зайди-ка на минутку.

— Здесь говори.

— Тут такое дело, что сразу и не объяснишь.

— Карточки пропадают, — сказал Коля.

— Что за карточки?

— Фотографии. Солдатика одного. И кажись, фронтовик солдат-то. Кругленький такой, смешливый. С медалькой.

— Точно. Фронтовик, — твердо заявил Коля Однорукий. — Я ночь не спал, все думал. И вспомнил! В сорок пятом я видел эту фотографию. Точно! У меня глаз не соврет! Здесь и видел. В Студеной. В избе у себя. И вот тоже пропала…

Мирон Евсеич вытащил из нагрудного кармана фотографию, показал мужчинам. Они посмотрели и удивленно уставились на участкового.

— Служим. Не дремлем, — усмехнулся Мирон Евсеич и строго оглядел мужчин. — Мне вас учить не надо. Сами фронтовики. Никому ни слова.