Василий Голышкин - Пионеры

Он не уточнил что, но по тому, как лукаво улыбнулась старшая вожатая Зоя, я догадался — жалел не фляжку, а мои руки.

…Распилить фляжку по горлышку было нетрудно. Мы сделали это в сарае у хозяйственного Орла. И вот, распиленная, она лежит на верстаке, а мы, все трое, не спускаем с нее глаз и, как ловцы жемчуга, гадаем, что там, в раковине? Наконец Орел берет медный прутик и шарит внутри. Нащупывает что-то и вытаскивает на свет конверт с довоенной маркой — тюрьма, решетка, узник за решеткой и рука с платочком — «МОПР». Я читаю выцветший от времени адрес и глазам своим не верю: «Ярославль, Заовражная, 7». Но ведь это адрес моего детства! Адрес маминых родителей, у которых мы жили после войны. Осторожно вскрываю конверт и, не тая волнения, вслух читаю: «Марьюшка! Любимая и единственная! Надеюсь и боюсь, вдруг не получишь этого письма. Но если получишь — узнаешь все. От того, кто придет от меня. Бумаге не могу доверить ничего, кроме своей любви. Люблю, как любил всегда и как буду всегда любить. Тебя и того, кто будет: Аленку или Алексея, если не возражаешь. Ну а если не вернусь… К черту, вернусь!.. Но, если не вернусь, все равно встретимся. В последний раз. С тобой и с ним — сыном, сыночком, сынулечкой, или с тобой и с ней — дочкой, дочуркой, дочурочкой… Над Десной без меня. Всегда и навсегда твой». Слова «Над Десной без меня» были дважды подчеркнуты. И ничего больше. Ни адреса, ни подписи.

Мне стало до слез больно и грустно. Человек, который это писал, даже не знал, кто у него родился. Орел, глядя на меня, тоже погрустнел.

— Марьюшка, — нараспев нежно повторил он. — Мария, значит.

— Да, — сказал я, кивая, — так мой будущий отец звал мою будущую мать.

— Вот как? — удивился Орел. — И твой тоже? Он ведь, если мне не изменяет память, без вести пропал?

— Не изменяет, — сказал я. — Пропал. А теперь нашелся.

— Как? — воскликнул Орел. — Когда?

— Сегодня, — сказал я. — Сейчас. Это письмо мой отец написал моей матери.

Орел и Зоя, потрясенные, не спускают с меня глаз.

— «Суд Мазая»… — вслух размышляет Орел. — Твой отец… Может быть, он и есть…

— «Суд Мазая»? — догадываюсь я. — Не знаю. Может быть, вместе с другими. Мы ведь не знаем, сколько их.

— Узнаем! — Глаза полковника Орла горели, как факелы. — Теперь мы все узнаем. Стоп! Пока — никому ни слова. Завтра же… Нет, сегодня же нагрянем к Черняку и… Эх, жаль, без прокурора нельзя… Тогда — завтра. Утром — к прокурору, а днем — к деду Тараса.

В дверь сарая нетерпеливо постучали. Орел открыл и удивился:

— Легок на помине!.. — В дверях, зареванный, стоял внук Черняка. — Что случилось?

— Дед… — Тарас поднял и тут же опустил глаза. — Вернулся из леса и… — Тарас всхлипнул.

— И?! — не сговариваясь, вскричали мы.

— И сжег черную тетрадь, — сказал Тарас.

— Встретимся вечером, — сказал Орел и увел Тараса в дом.

А я поспешил к себе. И вовремя. В дверь моей квартиры руками и ногами колотила полевая почта «журавлей». Причем руками действовала главным образом более воспитанная Таня, а ногами — менее воспитанный Ваня. Увидев меня, связисты не прекратили наступательных действий, продолжали крушить дверь, не сразу сообразив, что если я здесь, то там, за дверью, меня, естественно, нет.

Первой опомнилась Таня.

— Вам телеграмма! — закричала Таня.

— Срочная, — добавил Ваня и важно потребовал: — Распишитесь.

Телеграмма была от мамы. Она приезжала послезавтра вместе с отчимом. Задержка с приездом — от Москвы до Наташина пустяк езды — огорчила меня. Маму я хотел видеть как можно скорее — письмо отца! И в то же время обрадовало: ее приезд днем раньше помешал бы моему участию в операции «Тайна азимута», назначенной на завтра.

День прошел в хлопотах — я встретился еще раз с Орлом, побывал на НП «журавлей» и «цапель», а ночью мне приснился странный сон. Впрочем, все сны странные. И мой не исключение. Я иду по степи. Долго-долго. Мне жарко, и я очень хочу пить. И все вокруг тоже томится от жажды. Птицы, тревожно кричащие «пить-пить-пить»… Цветы, бессильно уронившие неживые головки… Курганы, тоскливо глядящие вдаль: не покажется ли облачко? Вдруг где-то что-то загремело. Гром, надеюсь я, гроза. Нет, гремят барабаны. И я вижу, идут юнармейцы. Пилотки голубые. Гимнастерки зеленые. Башмаки желтые. Автоматы деревянные, под цвет стали. Вдруг деревянные автоматы начинают стрелять. В злое небо, выпившее всю воду. Деревянные автоматы стреляют настоящими волшебными пулями, а я ни капельки не удивляюсь этому. Во сне никогда ничему не удивляешься. И небо сдается. Из всех его щелей хлещут струи воды. Я пью, подставляя рот. Вода свежая, вкусная, но я, сколько ни пью, не могу утолить жажды. А барабаны все бьют, автоматы палят… Я просыпаюсь, а они все бьют и палят. Может быть, я проснулся во сне? Так тоже бывает. Нет, с улицы в распахнутое окно влетает песня «Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка… Пионеров идеал-ал-ал…» «Цапли»! Это их батальонная песня. Операция «Тайна азимута» началась. Я одеваюсь и спешу вдогонку за «цаплями» к парашютной вышке — «ориентиру № 1».