Гариф Губай - Дочь бакенщика

— Скажи пожалуйста, сколько упрямства в этом щенке, а? Ну, скажешь или нет?

— Не знаю я ничего.

— Ложись!

Ильсеяр закрыла руками лицо и повалилась на пол.

Плетка змеей взвилась над ней и ожгла щуплую спинку. Ильсеяр вся сжалась.

Подыскивая место помягче, плетка взметнулась, задержалась на миг и, не найдя его, вытянулась еще раз вдоль лопаток.

Впервые испытавшая такую дикую боль, Ильсеяр дрогнула и застыла как в столбняке. Она долго не могла перевести дыхание, а потом судорожно глотнула воздух и заплакала.

— Может, теперь у тебя язык развяжется?

Ильсеяр, продолжавшая лежать ничком, лишь покачала головой.

Начальник выплюнул на Ильсеяр разжеванный окурок папиросы.

— Встань!

Ильсеяр шевельнулась, но встать не смогла.

Один из тюремщиков, рванув за руку, поднял ее.

— Одевайся!

Но Ильсеяр не могла и пальцем шевельнуть.

— Иди сюда!

Бессильно опустив плечи, покачиваясь, Ильсеяр с трудом шагнула к начальнику. Начальник с ненавистью уставился на нее красными глазками и вдруг ударил ее со всего размаха по щеке.

— У-у, собачья дочь!

Ильсеяр отлетела к стене.

— В шестнадцатую!

Через несколько минут Ильсеяр, пошатываясь, вошла в «шестнадцатую» и опустилась на пол у ног дедушки.

Без слов, с нескрываемой жалостью смотрели на нее заключенные. Тот, который был похож на отца Ильсеяр, намазал каким-то жиром ее вспухшую от плетки спину и, оторвав полосу от подола своей рубашки, перевязал ее.

Отдышавшись немного, Ильсеяр рассказала, как хотел обмануть ее начальник, какую строил ей ловушку. Все слушали ее, не издав ни звука

Вдруг дед Бикмуш тяжело застонал. Ильсеяр поднялась и обняла его за шею, обвязанную окровавленными тряпками.

— Дедушка, ты слышал меня?

— Да, родная, слышал, — прохрипел дед Бикмуш. — Спасибо тебе…

— Что ты, дедушка! — Ильсеяр утерла кулачками брызнувшие из глаз слезы. — Очень больно тебе?

Старик приподнял голову, мягко провел рукой по плечам внучки:

— Ты обо мне не беспокойся. Я свое прожил. Лишь бы тебя в самое время, когда светлая жизнь наступает, не погубили. Лишь бы тебя не погубили, внучка.

— Отпусти руку!

Заключенные все обернулись к двери. Два надзирателя тащили в камеру немолодого, но еще кряжистого человека в матросской робе. Перешагнув порог, арестованный рванулся опять.

— Отпусти, говорю!

— Замолчи, старый черт! — крикнул один из надзирателей.

— Это я старый черт?

Матрос с силой вырвал руку, повернулся и так ловко ударил надзирателя кулаком под ребро, что тот, весь скорчившись, вывалился в коридор. Видя, что и ему не миновать матросского тумака, второй надзиратель выскочил из камеры и прихлопнул двери. А матрос еще долго отводил душу, ругаясь и потрясая кулаками перед закрытой дверью. Потом вразвалку подошел к заключенным.

Ильсеяр, с восхищением следившая за матросом, вскочила ему навстречу:

— Садись, дядя!

Матрос с удивлением уставился на Ильсеяр.

— Постой, постой… ты почему здесь, а не в люльке? — спросил он.

— Это она с дедом, да и сама…

Когда заключенные рассказали новому своему товарищу о том, что перенесла Ильсеяр, матрос удивленно покачал головой:

— Вот оно что... Рано ты начала, барышня, рано. А дело доброе ты сделала, даже завидно становится. Ну давай будем знакомы: Егор Иванович Маврин. Наводчик в отставке.

Ильсеяр, ничего не понимая, во все глаза смотрела на него, а тот стал искать в карманах спички, чтобы закурить трубку.

Старик, который, сидя у окошка, чинил рубашку, поднял голову и спокойно спросил у матроса:

— Здоров ли, ровесник? Каким тебя ветром в эти края занесло?

— Да вот заносит, оказывается!.. Ого! Мустафа! Как дела, брат? Сколько лет, сколько зим! Здоровье-то как, ничего? И ты, я гляжу, всю жизнь с этими господами не можешь договориться…

— Никак общего языка не найдем.

— Да, это трудновато…

— Слышал я, что ты ушел из флота, брат Егор. Какими же делами здесь ворочал?

— Делами… Дела, видишь, сами меня своротили.

— Да-а…

— Глаза стали подводить, мишень не разгляжу. Целюсь вправо — попадаю влево, а влево стрельну — попадаю вправо. Вот самому и не пришлось… А двух своих мальцов я потихонечку к партизанам переправил. За это меня и…

— Глаза-то, может, и подводят, а руки у тебя правильные, — рассмеялся старик. — Надзирателю-то в самую точку попал.

— Что ж рука… Сейчас-то она не ошиблась, а вообще стала давать маху. Видать, не по нраву ей, что до шестидесяти добрался.