Гариф Губай - Дочь бакенщика

— Ну, доченька, о чем же ты задумалась?

Ильсеяр не ответила. Мэрдан опустил ее на пол, погладил по мягким волосам.

— Не бойся, смотри веселее!

Чтобы не выдать отцу своего смятения. Ильсеяр, опустив глаза, смотрела под ноги.

— Я… не боюсь, папа, я сейчас…

— Вот и хорошо… Иди, счастливого пути тебе. В руки возьми лукошко. Если встретятся солдаты или кто да начнут расспрашивать, скажешь, что идешь в лес по грибы. Самое главное, сохраняй спокойствие, не робей. Но смотри поторапливайся. Опоздаешь немного — и упустим пароход.

Ильсеяр вышла из дому, заранее обдумывая, что она скажет партизанам, как поведет себя, если встретит кого по дороге.

Жара начинала спадать.

Народ возвращался в свою разграбленную деревню. Люди теперь уже не спешили, а едва брели, низко опустив головы. Издали казалось, их деревня осталась такой же, как и была: на железном куполе чуть покривившегося минарета мечети, на медном его полумесяце играли блики солнца; пронизанные солнцем улицы, приземистые, крытые соломой ветхие избы и дома поприглядней под тесовыми или железными крышами, — вся деревня как бы погрузилась в тихий покой.

На берегу два солдата возились с овцой, той самой, которую они приволокли из деревни. Третий, в белом колпаке, тут же точил о камень нож с широкой, как у топора, плашкой.

У самой реки, над обрывом, Ильсеяр увидела лошадь, запряженную в тарантас. В тарантасе сидел средних лет мужчина. Это был лавочник из Кзыл-Яра. Сам он всегда ездил из деревни в деревню, торговал красным товаром, а в лавке за него сидели жена или дочка. Дочка была старше Ильсеяр и очень любила важничать и ломаться. То меняла ленты в волосах, а то напяливала на голову шляпку с розовым бантом. На улицу она выходила, набив рот и карманы ландрином. Попросит у нее какая девочка ландрину, она сначала заставит ее кусочек глины проглотить, а потом уж дает весь обсосанный ландрин. Тьфу!..

Ильсеяр ненавидела не только дочку, но и самого лавочника. Это он, когда ее отец, Мэрдан, пошел к нему соль покупать, ругал его при народе на чем свет стоит, упрекал, что безбожник он, что даже в большие праздники в мечеть не ходит, и выгнал из лавки…

Сейчас кзыл-ярский лавочник вылез из тарантаса и, сняв шапку, униженно кланялся одноглазому полковнику, поднимавшемуся на обрыв.

— Доброго здоровья, господин полковник, — проговорил он почтительно.

— С кем имею честь? — лениво процедил полковник.

Тот подобострастно приложил руки к груди:

— Лавочник я из той деревни, где побывали в гостях ваши солдаты, Галлям-хаджи, Галлям Хангильдин. Просим прощения за беспокойство. Услыхали о вашем прибытии и поспешили лицезреть вас. И привезли маленький подарочек.

Он вытащил из обоих своих вместительных карманов пачки денег, протянул полковнику:

— Уважаемые люди округи просили передать вам это с глубочайшим почтением.

Открытый глаз полковника блеснул на мгновение, губы чуть раздвинулись в улыбке. Он обеими руками принял деньги, кивнул головой:

— Благодарю.

— Вас благодарим, господин полковник, — сказал Галлям-хаджи и, порывшись под козлами тарантаса, вытащил из свеженакошенной травы две запечатанных четверти водки.

— А это, чтоб красных покрепче били… Хи-хи-хи…

Полковник ухмыльнулся. Жестом приказал двум стоявшим за ним солдатам забрать бутыли.

— Прошу в мою каюту, — сказал он Галляму-хаджи, махнув белой перчаткой в сторону парохода.

Ильсеяр взглянула на пароход. Солдаты волокли по палубе тех самых трех девушек. Сердце Ильсеяр залило волной жалости. В эту минуту она еще острее почувствовала важность порученного ей дела и заторопилась в лес.

Только она завернула за угол будки, как увидела двух солдат с винтовками, медленно шагавших один навстречу другому. Увидела и остановилась. Ноги ее, будто после долгой болезни, ослабели. Она хотела шагнуть, но ноги не подчинялись ей

Страх обуял Ильсеяр. Догадались, подумала она, сговариваются схватить ее… Один, кажется, и рот раскрыл, чтобы сказать: « Ага, попалась, девчонка, сейчас задерем тебе платье, дадим розог и бросим в трюм парохода… » Ильсеяр стало душно, даже уши у нее загорелись. Нет, она не выдержит, закричит и бросится в будку…

Она уже оглянулась назад, но, увидев отца, который стоял возле двери будки и как-то удивительно серьезно смотрел на нее своими спокойными глазами, почувствовала одновременно и стыд и облегчение и даже про лукошко вспомнила. Оказывается, она уцепилась за него обеими руками и держала за спиной… Хоть и через силу, Ильсеяр улыбнулась отцу и, повесив лукошко на левую руку, уже бодрее зашагала по тропинке, будто за грибами. А солдаты не только не тронули ее, но даже не спросили, куда она идет.