Игорь Минутко - Костры на площадях

— Оброком? — ахнул кто-то.

— Оброком! — выкрикнул мужик. — За молебен с каждого двора по два яйца и по фунту ржаной муки береть. Во!

Кругом захохотали. Мужик обиделся:

— Чаво гогочете? Ета ж беда. Не дадим оброку — не служит молебен. А бабы у нас какие? В слезы. Не могут без бога. Он и пользуется, бесстыжий.

Поп все это слушал спокойно, только его глаза остро поблескивали.

Дядя Петя стал суровым.

— Как же так, отец святой? — повернулся он к мужицкому пленнику. — Нехорошо получается.

Поп развел руками, и Федя увидел, что они у него натруженные, крестьянские.

— Чего же делать-то? — проговорил он нутряным басом. — Охоч я до еды мирской. Кормиться надо. А как? Хозяйства нету, попадья померла, детишек бог не дал. Рублики сейчас — один звук пустой, да и не богат я ими. Яко благ, яко наг, яко нет ничего. Куда деваться? Сначала так у мужиков просил. «Возлюби ближнего, как самого себя», — толкую. Не возлюбливают. Вот и пришлось…

Опять вокруг захохотали, и громче всех, как в трубу, хохотал сам поп. Только мужики были суровы и несколько озадачены. Снова тот, с длинной сухой шеей, выдвинулся вперед:

— Так что мы по всей, ета самая, революционной строгости требуем. Заарестуйте его и — судить.

Стало тихо.

— Что делать с ним будем, Петр? — спросил отец Феди. Задумался дядя Петя.

— На самом деле арестовать надо, — сказал он не совсем уверенно. — А в Васильевске сдадим куда надо.

И тут поп сам полез в теплушку, подняв полы рясы, под которой оказался добротный овчинный полушубок. Уже в теплушке, повернувшись к толпе, сказал:

— Чего там! Берите под стражу. Сознаю себя виновным. — А глаза его по-прежнему были веселыми и хитрыми. — Все одно пропадать. Не арестуете — мужики из села выпрут. Они у нас лютые. — Он прочно сел на ящик, и по позе его было видно, что сидеть так он намерен долго.

Федин отец и дядя Петя переглянулись, и оба не удержали улыбки.

— Ладно! — решительно махнул рукой отец. — Арестовали. Все, мужики, сделаем по революционной форме. Можете быть спокойны.

— Чтоб по всей строгости! Ишь, людей обирает… — Но в голосе длинношеего уже не было злости.

И здесь произошло неожиданное: «свирепые» мужики подошли к теплушке, земно поклонились попу.

— Не гневитесь, отец Парфений, — грустно сказал смирный махонький мужичонка. — Волю прихода справляли. Прости нас!

— Бог простит! — бодро откликнулся поп. И привычно перекрестил мужиков.

И ушли мужики печальные и расстроенные…

— Не понимаю я вас что-то, — в раздумье сказал Федин отец. — Они б простили вам, если б вы захотели.

Опять священник удивил всех:

— А не хочу. Скучно мне стало на одном месте. Да и вообще… Сам я их растравил. Желаю посмотреть, что вы за люди, что это за революция ваша. Может, России от нее польза выйдет, а? — Он обвел притихший вагон взглядом своих умных быстрых глаз и вдруг, сразу изменившись, с прежней шутовской интонацией изрек: — Усомнишися в праведности порядков старых, хощу я узрити происходящее самолично…

Все занялись своими делами. Федя опять принялся за картошку. Отец Парфений с интересом следил за его работой. Потом спросил:

— Как звать-то тебя, вояка?

— Федей.

— Ишь ты, Федей. — Поп хитро подмигнул и продолжал: — Подсобить, что ли, тебе? Все одно без дела я. Плененный. Нож еще найдется?

Нож нашелся, и отец Парфений показал себя с новой стороны: он так быстро и виртуозно чистил картошку, что просто любо было смотреть. Два-три движения ножом и — готово. Федя одну картофелину оскребет, а поп — пяток.

Стемнело, зажгли керосиновую лампу. Эшелон все стоял. Отец Парфений перестал чистить картошку, снял высокую шапку и — Федя внутренне ахнул — принялся заплетать свои длинные волосы в косу. Это было так неожиданно и смешно, что Федя надулся пузырем, сдерживая смех, но все равно смех в нем как-то странно утробно булькал.

Еще больше стемнело, ни одного огонька не загоралось в селе. И тут тягучие, медленные удары колокола поплыли от белой церкви, которая смутно угадывалась в темноте.

Отец Парфений прислушался, посмотрел на Федю как-то чудно и сказал таинственно, шепотом:

— Еще рано…

У Феди мурашки стрельнули вдоль лопаток, и он невольно тоже шепотом спросил:

— Чиво рано?

— Восемь раз отбило, а вот когда двенадцать… Полночь…

— Что? — Федя незаметно придвинулся поближе к лампе.

— Известное дело. — Отец Парфений в лице изменился — все оно будто бы напряглось от страха. — Как двенадцать пробьет, так покойники у кладбищенских ворот на водопой собираются. Идут они, сердечные, костями гремят, все гуськом, гуськом.