Юлия Бийе - Война Катрин [litres]

Я так воодушевилась, что поделилась даже своей теорией о картинах и образах, которые уже существуют в невидимом мире и только и ждут нас, чтобы появиться на свет. Мы, фотографы, работаем передатчиками, открываем мир, который никто не видит, его улавливает фотоаппарат: если образ готов, он его запечатлеет. Этьен смотрел на меня и жадно слушал, ловя каждое слово. Хотя был года на четыре старше меня, а может, и больше. Потом как-нибудь спрошу.

– Скажи, я правильно тебя понял? – удивленно переспросил он меня. – Значит, по-твоему, образы витают вокруг нас и мы их ловим и переносим на бумагу? Ты охотишься за обыденной жизнью как за волшебным миром, который необходимо запечатлеть? А я в таком случае фиксирую камерой насильно остановленные моменты? После того как я тебя послушал, боюсь, и мои пейзажи покажутся мне застылыми. В них нет жизни, которую ты так хорошо описала.

В парке Этьен стал меня фотографировать, а я все говорила, говорила… Мне льстило, что он смотрит на меня с восхищением. И объектив, который он на меня направлял, мне тоже льстил. Этьен сидел на одной скамейке, а я на другой, напротив, на противоположной стороне аллеи. Он попросил, чтобы я говорила, двигалась, ему тоже хотелось попробовать снять движение. Он и сам с удовольствием бы встал, обошел с «роллеем» мою скамейку, покружил бы вокруг меня, как в танце, снимая с разных точек, но… Он показал мне на штанину: не очень-то без ноги потанцуешь. Проклятая нога, которой нет, до сих пор дает о себе знать, болит и ноет. Снаряд, что ее расколошматил, как будто так в ней и застрял. Так что Этьен просто сидел на скамейке и только наклонялся в мою сторону. А я несколько минут чувствовала себя красавицей вроде какой-нибудь кинозвезды или модели и наслаждалась.

Я поделилась с ним завтраком, а на десерт Этьен достал из кармана кусочек шоколадки.

В три часа я вдруг спохватилась, что времени до прихода Люка остается всего ничего. Едва-едва успею проявить пленки. И мы побежали обратно, шли так быстро, как только мог Этьен. В студии он отодвинул край черной драпировки, и за ней обнаружилась небольшая дверь, она и вела в лабораторию. Этьен тоже называл лабораторию «темной комнатой». Увеличитель у него оказался самой последней модели. Я просто глазам своим не поверила, а Этьен как увидел мое изумленное лицо, так и просиял от гордости. Мое восхищение его порадовало, я заметила.

А я-то как обрадовалась знакомой темноте, хотя сразу почувствовала себя очень неуклюжей в комнатушке, заставленной стульями, которые служили Этьену опорой. Он погасил свет на время, пока мы перематывали на спираль бачка четыре пленки. Мне не понадобилось ни о чем просить, Этьен сам протянул мне катушку, подождал, пока я перемотаю, забрал ее у меня и перемотал свои две пленки. В половине пятого мы повесили пленки сушиться в шкаф и вышли из темной комнаты, радостно предвкушая, что скоро будем печатать фотографии. Я скрестила пальцы, чтобы мать-настоятельница отпустила меня без возражений в следующий понедельник. Потом поделилась с Этьеном своими тревогами относительно будущего раза. И он попросил меня передать настоятельнице, что сделает солидную скидку, если я сама буду печатать фотографии.

– Дядюшка Люка вот-вот приедет, так что мне пора идти. Не знаю, как благодарить тебя за этот день и за то, что разрешил мне пользоваться твоим оборудованием.

– Не стоит благодарности, ты мне, я тебе. Я был тебе рад и от души полюбил твой «роллей». А если правда хочешь меня поблагодарить, давай обнимемся.

Я оперлась спиной на корзины с покупками, болтаю ногами и мечтаю о будущем понедельнике, о темной комнате, об Этьене, который будет так близко… В первый раз я так много и так всерьез говорила о фотографии с другим человеком. Пингвин не в счет, он вне конкуренции, добрый старенький Пингвинчик!

Аньес с нетерпением ждала меня в дортуаре: я должна рассказать ей о своей поездке во всех подробностях. Наконец-то я могу говорить с подругой откровенно, без утаек. Она слушает меня с упоением, но потом все же достает тетради с уроками. Ей поручено помочь мне их переписать до завтрашнего дня. Мы со смехом принимаемся вдвоем за дело. Аньес надо мной подтрунивает: «Ах, ты моя бедняжечка, значит, стоит появиться смазливому пареньку, и весь мир уже в розовом свете?» Подружка-вреднюшка права: Этьен мне и вправду ужасно понравился.

У себя в дневнике я записываю: «А что, если мы однажды уедем в Америку? Будем странствовать из города в город, пересекать скудные пустыни и зеленые прерии с высокой травой? Горные вершины – там, городская теснота – здесь, а мы снимаем, снимаем, снимаем…»