Архип Назарович начал отговаривать собрание — неудобно, мол, семейственность среди начальства разводить. Дуняша ему как-никак родная дочь, и к тому же в должностном лице сподручнее мужчину держать. Его и слушать не захотели. А вдовы и солдатки, так те даже обиделись на Архипа Назаровича: по всей России, мол, равноправье объявлено, а он бабам хода к руководящей должности не дает, оттирает. Председателю ревкома при всем старании невозможно было баб перекричать, и он махнул рукой на них:
— Делайте как знаете, ваша воля!
Из темного угла избы подала голос Дуня:
— Зря вы меня выкликаете. Не справлюсь я. Детишек четверо на руках. С ними бы управиться…
А бабы ей в ответ:
— У нас что, своих ребят нет? Поболее твоего! Справишься. Мы тебе всем обществом пособлять будем.
Дуня им:
— Да поймите же — без мужа я сейчас. На фронте он. Одной на два дела не разорваться…
А солдатские вдовы опять о своем:
— Твой муженек воюет, а наших сыра земля взяла. Кому труднее?
Так и не нашла Дуня, чем возразить. Могла бы, конечно, намекнуть собранию, что пятого ребенка ждет и в таком положении быть председателем не совсем удобно. Постеснялась говорить об этом публично, подумала, поправляя поясок на располневшей талии: «Неужто сами не видят?»
Но спор в избе уже смолк. Началось голосование. Все подняли руки за Дуню Калягину. Потом в помощь ей избрали шестерых бедняков-безлошадников, батраков бывших — Ивана Базыгу, Кирьку Майорова, Леську Курамшина — по прозвищу Ухват, Михаила Садова, Ефима Сотникова и Акулину Быструю.
Когда комбед был создан и народ собрался было расходиться по домам, молчун Михаил Садов, от которого ни земляки-крестьяне, ни земские чиновники в прошлом ни единого слова не слышали, вдруг разговорился:
— В начальство вот нас произвели, а будет ли прок какой? Архип Назарыч давеча сказывал про опасность положения — того и гляди, балаковская банда, что после мятежа по степи рыскает, на нас обрушится. Кирька не даст мне соврать — у бандитов с Вечериным, с кулаками нашенскими, тайный сговор. Сообща пойдут супротив бедняцкого комитета. И одолеть нас им труда не составит. Сами видите, сколько на селе активистов неимущих — в одной немудреной избенке помещаемся. Да они нас, как котят слепых, переведут, передушат в один присест. И пикнуть не дадут.
— Страху нагнал — ах какой ужас! — насмешливо ахнула Дуня. — У страха, говорится, глаза велики, а ты, Михаил, почему-то дальше хибарки Ивана Базыги ничего не увидел. А коли бы глянул пошире, то разглядел бы не только тех, кто рядом сидит. Нас больше, чем тебе чудится. Ежели всю сельскую бедноту, фронтовиков бывалых расшевелить да воедино собрать — и площадь тесной окажется. А рабочие в городе? Они нам непременно посодействуют — и свою дружину пришлют, и оружием снабдят, и стрелять научат. Огромадное у бедноты товарищество!
— Родной брат продаст, а товарищи невыдавцы, — поддакнул Кирька Майоров. — Надоть нам, стало быть, поплотнее друг к дружке держаться, мужики. Коли врозь — дело брось!
— Нас, баб-вдов да солдаток, со счетов не сбрасывай, — добавила бойкая на язык Акулина Быстрая. — Война нас в мужиков обратила — и пахать, и сеять, и воевать научены. Бабье горюшко на военных дрожжах замешено, слезой утешаемся, слезой и умываемся. А коли придется, мы богатеям все зенки и бороды повыдергаем.
Архип Назарович подошел к дочери, руку ей пожал:
— Ну вот, Дуняша, и стала ты запевалой у бедноты. Почет оказали — горжусь! Загодя, доложу тебе, трудно совет дать, как в том или ином случае поступить. У каждого дня свои замашки и свой характер. Одно ясно — запевале без хора песню не вытянуть. С народом почаще советуйся и по ситуации действуй.
Людское доверие радовало и тревожило Дуню, много разных раздумий вызывало. Серьезные дела поручены комитету — возглавить борьбу крестьян с кулаком, снабжать хлебом Красную Армию, рабочих в городе. Хлеб стал всему главой. О нем только и говорили мужики на сельских сходках, в беседах с заезжими партийными товарищами, за столом домашним, пустовавшим даже на пасху, в дни разговения. «Борьба за хлеб — борьба за социализм, за победу революции!» Такой лозунг — белилами по кумачу — прибила Дуня на двери комитета бедноты. Слова эти Дуня не сама придумала, а вычитала в газете, где сообщалось, что рабочие Петрограда и Москвы не имеют ни мяса, ни масла, каждому отпускается в неделю по 200–400 граммов хлеба, и тот хлеб — черный, твердый, как камень, наполовину перемешан со жмыхом.
Читать дальше