Люси Монтгомери - Энн в Эвонли

В результате переговоров Мэри нарезала несколько кусков торта и вдобавок поставила на стол банку с вареньем. Энн разливала чай, и они с Полем превесело поужинали в столовой с открытыми окнами, через которые в дом залетал теплый августовский ветерок. За ужином они несли такую веселую чепуху, что Мэри просто ушам не верила, а на следующий день доложила Веронике, что «училка такая же чудная, как и Поль». После ужина Поль повел Энн к себе в комнату показать портрет матери. На стенах комнаты играли блики опускающегося в море солнца и скользили тени росших у окна елок. С портрета, который висел на стене над кроватью, смотрело очаровательное девичье лицо с нежными материнскими глазами.

— Вот моя мамочка, — гордо и любовно сказал Поль. — Я попросил бабушку повесить портрет сюда, чтобы видеть ее сразу, как только утром открываю глаза. Теперь мне не страшно засыпать — я знаю, что мамочка рядом. Папа придумал мне чудесный подарок на День рождения. Правда, замечательно, когда папа, не спрашивая, знает, чего мне хочется?

— У тебя была очаровательная мама, Поль, и ты на нее немного похож. Только волосы и глаза у нее чуть темнее…

— У меня глаза такого же цвета, как у папы. А вот волосы у него уже почти седые. Ему ведь скоро пятьдесят лет. Это ужасно много. Но старый он только снаружи, а внутри он совсем молодой…

У себя дома, в Грингейбле, Энн пришлось вести разговор совсем иного рода и с совсем другим мальчиком. Дэви был сердит на нее, и когда она его раздела, резво нырнул под одеяло.

— Дэви, ты забыл помолиться на ночь!

— Вовсе не забыл! — с вызовом бросил Дэви. — Я больше вообще не буду молиться. И не буду стараться хорошо себя вести. Сколько я ни стараюсь, ты все равно любишь Поля Ирвинга больше, чем меня. Так пусть уж я лучше буду плохим — у меня хоть жизнь веселая будет.

— Неправда, что я люблю Поля больше, чем тебя, — серьезно сказала Энн. — Просто я вас люблю по-разному.

— А я хочу, чтобы ты любила нас одинаково, — надув губы, заявил Дэви.

— Так не бывает. Ты же не любишь Дору и меня одинаково.

Дэви задумался.

— Не-е-ет, — наконец признал он. — Дору я люблю потому, что она моя сестра. А тебя я люблю потому, что ты — это ты.

— Вот и я люблю Поля, потому что он Поль, а тебя — потому что ты Дэви.

— Ну тогда я, наверное, зря не помолился, — пробормотал сраженный ее логикой Дэви. — Только из постели вылезать не хочется. Я завтра утром прочитаю молитву два раза, ладно, Энн?

Но Энн на это не согласилась, и пришлось Дэви вылезать из кровати, становиться на колени рядом с ней и читать «Отче наш».

Помолившись, он уселся на голые коричневые пятки ипосмотрел Энн в лицо:

— Я лучше стал себя вести, правда, Энн?

— Да, лучше, — подтвердила Энн, всегда готовая признать заслуги, если они имелись.

— Я знаю, что лучше, — уверенно кивнул Дэви. — Хочешь, скажу почему? Вчера Марилла дала мне два куска хлеба с повидлом — один для меня, другой для Доры. И я отдал Доре тот, который больше, хотя Марилла мне ничего не говорила. Это ведь хороший поступок, правда?

— Да, Дэви, ты поступил как настоящий джентльмен.

— Другое дело, что Дора никогда не бывает такая голодная, как я, — признал Дэви. — Она съела только половину своего куска, а другую отдала мне. Но я же не знал, что она отдаст мне половину! Так что я поступил хорошо.

Вечером Марилла сообщила Энн:

— Мы с Рэйчел решили завтра съездить в город. Мистер Линд на этой неделе чувствует себя лучше, и Рэйчел решила съездить, пока он опять не разболелся.

— А я завтра собираюсь переделать массу дел, — добродетельно объявила Энн. — Во-первых, надо наконец поменять чехол перины. Я давно уже собираюсь это сделать. Такая противная работа: перья разлетаются повсюду, пух ко всему прилипает. Вот я все и откладывала. А сама все время твержу ученикам, что не следует откладывать неприятную работу на завтра. Так что буду следовать собственным правилам. Кроме того, я хочу испечь кекс для мистера Гаррисона, закончить свое эссе о садах нашего общества, написать письмо Стелле, выстирать и выгладить свое муслиновое платье и сшить Доре новый фартук.

— Что-то очень много получается — и половины не успеешь, — пессимистически предсказала Марилла. — всегда так бывает: когда задумаешь много всего переделать — обязательно что-нибудь помешает.

Энн встала рано. Грингейбл купался в солнечных лучах. За дорожкой шелестело пшеничное поле мистера Гаррисона, по которому ветерок гонял бледно-золотые волны. Мир был так прекрасен, что Энн целых десять минут стояла опершись на калитку, упиваясь его красотой.