Тревожная служба

Саратов перечислял все, что требовалось для скромного домашнего хозяйства, а бургомистр между тем внимательно изучал тех, о ком так заботился советский офицер. Вернер проследил за взглядом бургомистра, который скользнул и по изношенным платьицам девочек, и по замызганным брюкам, из которых мальчик давно вырос.

Внимательно все выслушав, бургомистр ответил:

— Я понимаю, господин капитан, но где я найду такую комнату? Жители города сами в стесненных условиях, кроме того... — И пошли всякие отговорки.

«Он ничего не хочет сделать для нас, — подумал Вернер. — Так было везде. Всегда находились отговорки».

— Хватит! — прервал бургомистра капитан. — Я сказал, что нужно сделать. И рассматривайте это как приказ советских оккупационных властей!

Человек-за письменным столом попытался опять что-то возразить, но Саратов встал и, не спеша оглядев комнату, сказал:

— Да, устроились вы здесь неплохо. Если к завтрашнему утру мой приказ не будет выполнен, дети поселятся в вашем кабинете, — и вышел вместе с детьми.

Солнце уже поднялось высоко и вовсю пригревало. Дело шло к полудню. Вернер вспомнил, что батальонный повар сказал им: «Не опаздывайте. Сегодня будет что-то вкусное...» Повар был самым старшим по возрасту в батальоне и искренне полюбил детей. Он всегда откладывал для них кусочки получше.

Однако Саратов совсем не собирался возвращаться в фольварк. Он хотел получше ознакомиться с городом, судьбу которого вручили ему.

Он медленно шел по улицам и переулкам, иногда останавливался, приглядываясь к прохожим, ощупывая взглядом витрины магазинов. Казалось, он что-то искал.

Наконец они остановились у магазина, в небольшой витрине которого были выставлены детские вещи.

— Ой, дядя Миша! Какое красивое платье! — восхищенно воскликнула Рената. — Вон то, с белым бантом...

— Давайте-ка посмотрим поближе, — сказал Саратов.

Они вошли в магазин. Пожилая женщина за прилавком робко спросила!

— Чем могу служить?

Ее немало удивило, когда советский офицер объяснил, что он хочет. На прилавке появились детские рубашонки, штанишки, чулки, носовые платки.

Капитан быстро рассортировал вещи, стал прикладывать их к плечам детей, проверять размеры. На прилавке выросли две кучи одежды — одна побольше, другая поменьше. Меньшую капитан отодвинул в сторону и, показав на большую, сказал:

— Это я беру и еще платье с белым бантом, которое на витрине.

Саратов протянул женщине за прилавком крупную купюру.

— Но, господин офицер, — испуганно пролепетала женщина, — мне нужны талоны, иначе...

Саратов не понял и обернулся к Вернеру. Мальчик объяснил:

— Дядя Миша, если покупают что-нибудь из одежды, нужно кроме денег дать талоны из промтоварной карточки или ордер.

Саратов понял. Сначала он немного смутился, но вдруг его лицо просветлело, и, попросив бумагу и карандаш, он написал: «Я, военный комендант города, капитан Советской Армии Михаил Саратов, настоящим удостоверяю, что купил для... — здесь он на мгновение запнулся, — моих детей пять рубашек, восемь пар чулок...» В конце он расписался и указал адрес. Хозяйку магазина это вполне удовлетворило.

В тот вечер Вернер долго не мог заснуть. Он мысленно видел большую кучу белья, платье с белым бантом и свои новые брюки. Он вспоминал, как капитан протягивал женщине деньги и как писал расписку, с чего это все началось. А началось это с большого куска солдатского хлеба. Вспомнил Вернер, как он рассказал все Саратову. Вспомнил и долгий путь с советскими солдатами, которые постоянно заботились о них, немецких детях. Мальчика мучил вопрос: почему Саратов все это для них делал, почему этот советский капитан, работавший до войны учителем немецкого языка в Ленинграде, проявил такую отеческую заботу о нем, Вернере, и его сестренках? Днем, когда они заходили к бургомистру, Вернер тоже мысленно спрашивал себя: почему Саратов ищет для них комнату?

Вернер пытался разгадать причину такой доброты советского офицера. Мальчик долго не смыкал глаз. Ему многое было непонятно. Он впервые в жизни осознал, что такое человечность. Ведь до сих пор он слышал только щелкавшую над ухом нагайку управляющего имением, где Вернер трудился изо всех своих мальчишеских сил, угрожающие крики да понукания. И в нем еще жил страх...

Утром Вернер встал с трудом.

— Эй, соня! А ну-ка вставай быстрее! Сестренки уже отправились гулять.

Саратов стащил с Вернера одеяло и затеял шутливую возню. Затем вытащил его во двор и устроил ему холодный душ.