Юрий Третьяков - Толстый мальчишка Глеб

— Какие козявки?

— Да в озере же! Вот беспонятный! Нас к озеру водили. На луг, козявок водных смотреть. Галин Петровна нам все рассказала про них… Я все понял, ничего не позабыл… Интересно! А еще знаешь кто там был? Жук водяной! Такой черный, большой, лапами — вот так! Вот так! — Колюнька показал, как ворочает лапами водяной жук. — Он рыбок кусает. Вспомнил: она еще говорила про письма.

— Ну! — нетерпеливо подтолкнул его Глеб.

— Говорит: отдал письмо? Я говорю: отдал. Она говорит: молодец!

— Ну?

— И все. А что еще? Мы про козявок разговаривали, а не про письма! Скоро к ручью пойдем, камушки нам будут показывать. Глеб, тебе камушков принести?

— Не нужны мне твои камушки. Сам могу набрать.

— Те будут особенные…

Заслышав в соседнем саду Маринин голос, Колюнька ушел туда, проползя через такое маленькое отверстие под забором, что, казалось, и кошке не пролезть.

Мишаня покачал головой:

— Вот еще навязался! Как не догадался я сразу его разогнать! Повадился сюда ходить, всех мельничков распугает. Маленькие, они знаешь какие дотошные…

Но Глеба одолевали свои заботы.

— Колюнька что, — задумчиво говорил он. — Колюньке скажи, он и не полезет… Маленького ничего не стоит обмануть… А вот письмо это у меня в голове сидит. Ладно, до завтрашнего дня еще много времени остается.

Наутро Мишаня отнес последнюю резину Лаптяне, взял у него ломик и слегка потренировался: выломал у забора и у курятника несколько досок, прибил их назад, изломал на куски старую тележку, отодрал пару обручей у кадушки, а тут и Глеб с Колюнькой явились.

Колюнька волок много всякого добра, чтоб у Мишани жить: лопатку, ведерко, совок, ковырялки всякие… Одна мисочка в руках не поместилась, и он держал ее подбородком.

Он свалил все на землю и радостно объявил:

— Я пришел! Можно мне в смородину?

А между прочим, такого жильца нипочем нельзя было пускать в смородину, близко к мельничкову гнезду: он сразу начнет шнырять везде, лазить, пробираться, вмиг углядит гнездо и будет сто раз на дню птенцов проведывать а то и в руки их брать.

Мишаня отчаянно посмотрел на Глеба. Глеб понял и, подмигнув, сказал Колюныке:

— Туда нельзя… Там… лизень сидит…

Колюнька широко раскрыл глаза и уставился на Глеба.

— Да-а… — продолжал Глеб, подмигивая Мишане. — Вот ты туда полезешь, а он тебя так и оближет. И длинный же у него язык… мокрый!

Видно представив себе лиэнев язык, Колюнька вздрогнул и спросил:

— А он… живой?

— А как же!

— А… вас он уже лизал?

— Лизанул по разу, насилу убежали.

— А… зачем он так?

— Так ему нравится… Характер такой, — подхватил Мишаня.

Колюнька задумался. Потом спросил шепотом, озираясь на сад:

— А откуда он прилез?

— Наверно, из леса, — врал Глеб. — Откуда же еще! А может, из-под пола, мы там недавно уборку производили, спугнули… Или с чердака… Так что ты в смородину не ходи. Играй где-нибудь тут. А то оближет языком своим липким…

Колюнька постоял, подумал и решительно оказал:

— Его надо прогнать!

— Кто же его прогонит? — опросил Мишаня.

— Вы!

— Мы сами его боимся, — сказал Глеб. — Потому оттуда ушли. Он вообще-то на одном месте сидит, вылезти не может. Ног у него нету… далеко бегать не умеет… Ты только близко не подходи, а так он смирный.

Это немножко успокоило Колюньку, и он приступил к своим обычным занятиям: обозрел двор сквозь красное стеклышко, раздавил об лоб несколько надутых цветков повители, поговорил с поросенком на поросячьем языке и угостил его сорванной молочайной, но сам все время поглядывал в сторону сада.

Мишаня сразу приметил, что у Глеба совсем другое настроение, чем вчера: он похаживал горделиво, грудью и животом вперед, наподобие Петухана Курлыканыча, поджав губу, и вихор у него на затылке победоносно торчал вперед. Очевидно, он знал какую-нибудь важную новость и ему не терпелось рассказать ее Мишане, только возможности не было.

Сестра Верка то все сидела под крыльцом, шуршала там, чем-то стукала и звенела, наверно пересчитывая и перетирая свои пузырьки, а как пришел Глеб, сразу вылезла и принялась гулять поблизости, чтоб расслышать, о чем толкуют Мишаня и Глеб.

Но они сами были умные, поэтому вышли на улицу — поговорить там свободно, на просторе.

— Ходил? — спросил Мишаня.

Глеб самодовольно кивнул.

— И что?

Глеб приступил к рассказу:

— Тут много чего произошло… Я буду все по порядку рассказывать, чтоб тебе понятнее. Потому что тут тебя касается. И других тоже. Значит, так. Пошел я к шести часам, как уславливались. Ты думаешь — один? Нет! Ты думаешь — с кем? С Братцем Кроликом и Лаптяней! Я сначала не хотел их брать: неудобно ведь целой оравой заявляться, раз разговор секретный, правда? Но они пристали: возьми да возьми, мы так будем, не помешаем… Пришлось взять. Приходим на пост, они со мной не пошли, сели под забором. А в калитке уже стоит думаешь кто? Галин Петровна! Увидела меня и говорит: здравствуй, Глеб! Оказывается, она меня знает! И тебя знает! А где, говорит, твой друг Мишаня?