Раиса Григорьева - Крестьянский сын

А оставшиеся ждут. Метут поповский двор длинными, широкими юбками женщины в крытых бархатом, атласом жакетах, в дорогих шалях — приезжие и местные гостьи. Собравшись кучками, разговаривают богатые мужики. По их подёрнутым туманцем глазам и налитым краснотой лицам видно — они ещё накануне хорошо поздравились и утром перед венчанием времени не теряли. «К вечеру вовсе накачаются», — думает про себя Костя, а сам внимательно примечает, сколько окон в доме выходит на улицу, сколько во двор, какой запор на калитке.

Он думает о той минуте, когда и хозяева, и гости, военные и мужики упьются до беспамятства. Когда предатель-поп, убийца-офицер и все их собутыльники обожрутся и упьются на свадебном пиру, настанет час расплаты. Не зря Костя незваный пришёл сюда с гармошкой. Не зря вертится среди народа со всей старательностью прячущий свои заплаты Гараська Самарцев. Партизанский командир поверил-таки Костиным уговорам и ручательствам, разрешил посвятить Гараську в кое-какие секреты.

И Костя и Гараська связные. Главный здесь от партизан — Карпо Семёнович Корченко. Он в последние дни был так угодлив, так усердно напоминал попадье, какие песни «приличествуют обряду, времени и месту» и какие особенно могут «умилить сердца, утомлённые бранным трудом», что матушка расчувствовалась, велела бедняку регенту прийти на свадьбу. Пусть выпьет рюмку-другую самогона за Лизочкино счастье, зато сколько от него с его песнями приятности будет… Теперь Карпо Семёнович вместе с другими гостями ждёт возвращения молодых, чтобы сесть за стол. Потом, когда окажется нужно, подаст знак ребятам — Косте и Гараське…

На поповском крыльце, прислонясь к притолоке двери, торчит какая-то тётка, держит хлеб-соль на расшитом полотенце. Когда вернётся свадебный поезд, это полотенце подхватит на руки попадья, станет благословлять молодых. А пока она, пошевеливая, будто пёрышками, длинными кистями накинутой на плечи шёлковой шали, в нетерпении прохаживается перед воротами.

Вышел по вольному воздуху прогуляться и сам отец Евстигней вместе с незнакомым Косте попом, который приезжал венчать. Переступая через колдобинку, отец Евстигней приподнял полы своей парадной рясы, и Костя с острым удивлением заметил на его ногах ярко-жёлтые кожаные ботинки на толстой подошве. Английские ботинки, какие носили белые офицеры. Раньше, бывало, он ходил в сапогах, как все мужики в Поречном…

К матушке подплыла мельничиха, жена старостиного брата Петра Борискина.

— Долго-то как катаются, матушка милая! — услышал Костя, — И так Лизочке короток покажется последний денёк в родительском дому. Вечером провожать будете или уж завтра?

Попадья, не отводя озабоченных глаз с дороги и не особенно задумываясь над смыслом своих слов, отвечала, что и завтра провожать не будут, что Лизочка пока вовсе никуда не поедет. Одной ей делать в мужниных палатах нечего. Молодому супругу завтра же надо на службу отбывать. По случаю свадьбы и отпуск могли бы дать, но он сам не захотел. Выходит ему сопровождать баржу с новобранцами от города Каменска до самого Ново-Николаевска. Торопятся сплавить их, пока Обь не стала. А ему лестно в Ново-Николаевске побывать. Дела у него там, да и начальства побольше, чем в Каменске. Кое-кого повидать надо. Может, и награда выпадет. Потом уж, как вернётся, так за женой и приедет.

Костя, всем своим видом изображая равнодушие, с напряжением ловил каждое слово. Потом отозвал в сторонку регента, развёл мехи гармошки, громко спросил, так ли надо начинать величальный марш, и ещё добавил кое-что шёпотом, чтоб другие услышать не могли.

— Это, паря, надо не зевать, — ответил так же тихо Корченко, прослушав его «мелодию». — Дуй домой и перескажи, что слышал, ей.

Костя ещё пошептался с Гараськой и, на ходу перебрасываясь словами с ребятами, собравшимися поглазеть на богатую свадьбу, незаметно направился к своему дому, где тайно от всех всё ещё жила Анна Васильевна Мурашова.

Навстречу Косте, оглушительно трезвоня бубенцами, мчался свадебный поезд. Ленты повыдергались из грив взмыленных коней, запутались на оглоблях, в колёсах. На облучке переднего тарантаса впереди молодых сидела до смерти перепуганная посажёная мать жениха в сбившемся платке и судорожно прижимала к себе прыгающую в руках икону.

Прошло немного времени, и с такой же скоростью, только без лент и бубенцов, вылетел коробок из двора Байковых. Агафья Фёдоровна, закрывая ворота за стремительно отъехавшим мужем и сыном, объяснила соседке, что Егора Михайлыча слёзно просил приехать знакомый мужик. Корова у него набрела во дворе на кучу брюквы и обожралась, сердечная. Горой вздуло. Егор, даст бог, ещё, может быть, спасти сумеет.