Василий Никонов - Сохатёнок [Повесть]

— Так, Лукьян, было дело?

— Кто его знает… — охает старик. — Упало и упало. Со всяким могло случиться.

— Слушай-ка, — догадывается Чубаров, — не видал ты, как Трухин сохатиху убил?

— Не случилось, Лексей, не пришлось, — отворачивается Бормаш. — Да и что мне: убил — убил, его дело — его ответ.

Максим хотел сказать: «Как же, дедушка, мы видели!» Но что-то вспомнил, промолчал, будто но слышал.

— Загадка! — ерошит затылок Чубаров. — Как же Синчук пронюхал?

— Не знаю, не ведаю… — охает старик. — Охо-хо! Нога-ноженька, что со мной теперь будет? С ребятами как теперь?

— И ты, Алексей, не знал? — удивляется Первушин.

— Сном-духом не чуял. Приходит Синчук утром, спрашивает: «Почему, председатель, законов не соблюдаешь? Вчера браконьер сохатиху застрелил, а ты ухом не ведёшь?» — «Не может быть, отвечаю, ничего не замечал». — «Пойдём, говорит, заглянем к Трухину, может, свеженинкой угостит?» Так и вышло, стрелил мужик сохатиху… Слушай, Лукьян, — начинает догадываться Чубаров, — откуда у тебя лосёнок?

— Малыш-то? — медлит Бормаш. — Значит, как нас председатель послал за мохом, в тот день и нашли на берегу. Ребятишки увидали. Ох, ох! Грехи мои тяжкие!.. Што бабка-то не идёт?

— Мясо у Андрона на второй день взяли? — вспоминает Чубаров.

— Кажись, на второй. Не помню, Лексей, охо-хо, не помню!..

— Так, — ищет зацепку Чубаров. — Когда я хотел тебя в понятые пригласить, ты ужом, ужом! Ох, крутишь-вертишь, Лукьян. Не зря, видать, Андрон с бревном-то…

Подозрение Чубарова пугает Бормаша. «Не дай бог, откроет секрет, тогда совсем несдобровать. О мясе узнает. Хоть не пользовался, а брал. „Способник браконьера, скажет, вот ты кто!“ Статью прилепит. А ребята, ребята как?.. Ох-хо!..»

— Не видел, — твердит Бормаш. — Разве не понимаю…

— Ты лежи, Лукьян, не волнуйся, — успокаивает Первушин. — Как бы ни было, в обиду не дадим. Ребятишек — тоже. А тебе, Алексей, скажу: надо приструнить Трухина.

— Да уж куда больше! Тысячу рублей заплатит.

— Тысяча для него не забота. И две отдаст. Надо морально нажать.

— Как это — морально?

— А так: созвать поселковое собрание, пропесочить, предупредить: повторится — вон из села!

— Можно попробовать, — соглашается председатель. — Поговорю с народом.

Бабки Фени дома нет. Петя с сохатёнком дважды обходят огород, баньку, сосновый лесок — он совсем рядом. Лосёнок просит по привычке ключевой воды. Она такая жгучая, что ломит зубы.

— Что будем делать, Малыш?

Если бы он умел говорить, сказал бы: «Надо ждать. — И добавил бы: — Бабка Феня старая, значит, далеко не уйдёт, где-нибудь у соседей. Сидит, пьёт чай, разговаривает».

Но Малыш ничего не сказал, только мотнул головой.

— Посидим, подождём, — решает Петя.

Сидеть Малыш не может, это каждому ясно. Побегать, попрыгать — с большим удовольствием! Только Петя почему-то невесёлый!

А печалиться есть отчего. Прошлую ночь долго не мог уснуть. Больной дед ворочался, скрипел кроватью, что-то бормотал. Петя слышал отдельные слова: «Андрон… Малыш… сохатиха…» Опять бредит. Жалко Пете деда, не может смотреть на его слёзы. А теперь вот — сломанная нога. «Как же ты без меня, внучек…»

Максим лежит лицом к окну. Из окна сквозь щель пробивается голубой лучик, падает на стол, бежит по полу, прячется за печкой. Серый полумрак заполняет комнату.

Петя спит на маминой койке. Она стоит рядом с платяным шкафом. Спит чутко, просыпается сразу от скрипа, кашля, разговора.

Раньше Петя думал, что жизнь состоит из одних радостей. Как будто летишь на сапках с горки. Нет ни в чём запрета, ни отказа. Пошёл, куда захотел, сказал, что надумал. Попросил — дадут или купят. Провинился — поругают, поставят в угол. Не часто, когда соберут в кучу все грехи.

Отец был деловой, весёлый. Часу не пройдёт без затей. Летом в лес водил — птичек смотреть, зверушек.

Хорошо было с отцом. И с мамой тоже. Она вставала рано, пекла что-нибудь, жарила. Только проснутся, мама уже кричит: «Макси-и-им! Петушо-о-ок! Умывайтесь скорей, оладьи простынут!» А теперь? Запрет на запрете, отказ на отказе. Ослушался — предупреждение от деда, выговор от Максима. «Ты уж не шали, Петруша, пожалей старика. Одни мы теперь, заступиться некому», — это дед говорит. «Петя! Сколько раз просил! Опять школьная сторожиха жалуется на тебя», — это Максимовы слова. Всё одно к одному: «Будь взрослым, веди себя как надо». Строгим стал старший брат.

Незаметно Петя начинает думать о Трухине: «Хорошо бы Трухину письмо написать, чтоб оставил в покое деда. А то…»