Юрий Сальников - БУПШ действует!

— Что значит — драпанул? — возмутился я, но тут подошли ребята с пачками книг, и я не стал спорить.

Назар молча сунул мне мою пачку.

Мы добрались до гаража, завалили стол книгами и расселись, кто на чем. Настроение было прегадкое. Словно каждый из нас получил сплошные двойки по всем предметам, какие бывают в школе за десять лет. Мы даже не смотрели друг на друга. Наконец, кто-то робко сказал:

— Что теперь с ним будет? — Все поняли, о ком задан вопрос.

Что будет с Борисом, когда его найдут Родион или Черданиха? Страшно представить.

— Амба, — вздохнул овраженский Гошка.

Но Вика вдруг вскочила и неестественно громко захохотала:

— Да что вы скисли? Не ваши апельсинчики разбросал! Или спекулянта жалеете?

— Как тебе не стыдно, — сказала Люся. — Разве в этом дело?

— А в чем? — Вика тряхнула кудрями. — Я всегда говорила, что Черданцев отъявленный хулиган. И апельсинчики разбрасывать — это тоже хулиганство. И вообще нечего нам забивать голову. У нас хватает своих забот. Вот надо книги разбирать.

Но мне до того не понравились ее слова, что я тоже вскочил:

— Не нужны мне твои книги!

— Ах вот как! — насмешливо воскликнула она. — Так они не мои, а общие. И во-вторых, ты с другой улицы, можешь хоть сейчас выметаться, никто не держит. — Она повернулась ко мне спиной.

— Ну зачем ты так, Вика, — нахмурился Назар. Видно, ему стало меня жалко.

Но я не захотел, чтоб Цыпкин заступался за меня.

— Ты тоже молчи. Сами просмеяли Бориса, а теперь книжечки будете разбирать?

Вика шагнула ко мне вплотную:

— Ты вот что! Ты мне тут бунт не устраивай. Думаешь, из-за какого-то хулигана все дела прекратим? БУПШ распустим? Да если хочешь знать, твой Черданцев сам по себе! Он даже не пионер. А теперь и вовсе неизвестно, будет ли учиться. А у нас важное пионерское дело, за которое потребуют отчет. И все, что мы задумали, должно быть выполнено. И хватит бездельничать. Как начальник БУПШа, приказываю: срочно принимайтесь за разборку книг. Ну? Что стоите столбом? Назар?

Ребята неохотно зашевелились, начали развязывать тюки.

— Да не так, — послышался тихий голос Маши-Ревы, она стала показывать Рудимчику, как складывать книги на полку.

Я увидел, что Люся тоже стала распаковывать тюк. И кивнула мне, показала глазами, чтобы я встал рядом с ней.

Конечно, я был с другой улицы и мог уйти. И больше никогда сюда не приходить. Никто меня не держал, А Вика Жигалова даже обрадовалась бы, если б я ушел.

Но уйти мне было невозможно. Я сам понимал, что как бы ни было сейчас плохо Борису, а распускать из-за него БУПШ глупо и тоже невозможно. Все наши дела должны продолжаться.

Поэтому я стал работать вместе с ребятами, хотя настроение у меня оставалось таким же гадким-прегадким.

Борис куда-то уехал.

Толком никто ничего не знает. Овраженский Гошка сказал, будто Черданиха выгнала Бориса из дому. Так Гошке сказал Рудимчик. Но когда я спросил у Рудимчика, он заявил: ему сказала Жигалова. А Жигалова могла и выдумать.

Я пришел к Назару и позвал его к Борису. Но Цыпкин ответил:

— Хочешь, иди. А мне надо фотолетопись делать и вообще — Борька хулиган.

Он говорил, как Жигалова. Я сразу понял и сказал:

— Ты подпевала.

Разочаровался я в Назаре. Всю жизнь сидели с ним за одной партой, с первого класса. И он вроде был ничего, а сейчас стал совсем другой. Я слышал, как Сашуня жаловался Римме: дескать, музыка гимна почти готова, а слов у Цыпкина еще нет. Цыпкин пообещал написать, а сам носится с фотоаппаратом по улице, снимает для летописи. И вьется около Вики — где она, там и он. И все время ей поддакивает.

Я пошел к Борису один. Но у них никого не было. Барабанил отчаянно — собака в их дворе даже охрипла от лая. Из дома рядом вышла соседка — молодая, с птичьими глазами.

— Не видишь, нет никого, — сказала она.

— А где Борис?

— Пристегнутая я к твоему Борису. У меня человек со смены пришел, спать лег, а ты шумишь. Совесть-то есть?

Совесть у меня была. Я извинился перед соседкой и пошел к Люсе. Мы решили написать пригласительные билеты всем взрослым на Овраженской улице, чтобы они записались в нашу библиотеку. А Люся сказала, что у нее есть толстая бумага.

Люсина бабушка уже знала, что у нас устраивается библиотека.

— Считайте меня своей первой читательницей, — сказала она.

Люся подала мне бумагу, свернутую трубочкой, и проводила на желтое крыльцо. Я спросил:

— Про Бориса не знаешь?