Герман Матвеев - Новый директор

— Как вы намерены жить дальше, Волохов? — Спросил он.

— Не ваша забота. Жил и жить буду.

— Как же не моя забота? Видите вот, приходится с вами возиться… протоколы писать.

— За то вам и деньги платят. А что вы вдруг о моей жизни забеспокоились?

— Просто так, по-человечески. Смотрел на вас, и стало мне немного завидно и досадно.

— Нашли кому завидовать!

— Вы молоды. Вам еще долго жить, а мне значительно больше лет… Потому и позавидовал. А досадно стало потому, что вы так идиотски, так бесполезно тратите свою жизнь.

— Кто как умеет, — неопределенно проговорил Блин.

— Вы еще только начинаете жить, а по существу уже и кончили.

— Ну да…

— Вам не выбраться из этого болота, Волохов. Вы по уши завязли… И мне кажется, что среди ваших знакомых не найдется такого, который помог бы вам выкарабкаться. Для этого нужен настоящий человек… Поэтому я и спросил об отце.

Сонная муть исчезла, глаза Волохова ожили. В них снова появились подозрительность и недоверие, Константин Семенович чувствовал, что слова его не пропадают, что они больно бьют по самолюбию юноши и откладываются где-то в глубине его сознания. Кто знает, может быть, не сейчас, не завтра, но когда-нибудь они всплывут и заставят человека задуматься. Для этого, пожалуй, понадобится случай, от которого обычно седеют люди, нужно событие, что потрясло бы искалеченную душу…

— Значит, я, по-вашему, человек конченый? — скривив губы, спросил Волохов после минутного молчания.

— По-моему, да. Вы сами себе выбрали линию жизни и упрямо на ней стоите. Жить за счет других!

— А вы докажите.

— Хорошо. Что вы делали в прошлую субботу поздно вечером?

— А что я делал? Я уж не помню.

— Хотите, я вам напомню?

— А ну?

— Обокрали пьяного. Или, как вы выражаетесь — «накололи бухаря».

— Загнули… Вон куда загнули… Да я в прошлую субботу за город уезжал.

— Волохов! Вот его часы и пропуск. — Константин Семенович выложил на стол часы и документ. — Вспомните «Приморский» ресторан… Не надо считать нас за дурачков, а себя слишком умным. Ничего хорошего из этого не будет. И лучше говорить правду. Вы же человек опытный и знаете, что чистосердечное раскаяние смягчает вину… Знаете об этом?

— Слышал.

— Ну вот. Зачем вам был нужен пропуск на завод?

— Да просто так… Ну, попал под руку, не успел выбросить, сунул в карман.

— А потом?

— Что́ потом?

— Потом куда сунули? В комод зачем спрятали?

— А куда его деть?

— А хотя бы выбросить. На улице или дома в мусор… Наконец, в почтовый ящик опустить.

— Не успел.

— Полторы недели прошло — и не успели. Это ложь. Ну как, будете говорить правду?

— Вы мне политику не шейте… Я тут ни при чем! — вдруг раздражился Волохов. — Наколол я бухаря! Верно, было такое дело. Не помню, в субботу это было или в воскресенье… И всё! А на кой… мне пропуск!

— Вам он, может быть, и не нужен. Этому легко поверить… Ну, а кому-нибудь другому? — глядя в упор на Гошку Блина, спросил Горюнов. — Почему вы молчите?

— А что говорить… Сказал раз, и амба! — твердо ответил Гошка.

— Сколько денег вы взяли у Капитонова?

— Сто рублей… или чуть побольше.

— Точнее не помните?

— Была одна бумажка в сто рублей, а потом мелочь. Пятерка, две трешки и рублей — штуки три.

— Так я и запишу: сто четырнадцать рублей. Одежду снимали?

— Нет.

— Кто вам помогал?

— А чего тут помогать. Он сам напросился… раззява!

Прошло минут пять, пока Константин Семенович записал признание Волохова. За это время вернулся Алексей Николаевич с толстой папкой бумаг и, устроившись за своим столом, занялся изучением какого-то дела.

— Прочитайте, Волохов, и распишитесь, — предложил Константин Семенович, передавая протокол.

— Фамилию подписать?

— Здесь, на первой странице, внизу фамилию, а на другой, где кончается текст, — напишите: «С моих слов записано правильно», — и тоже подпишитесь.

Когда Волохов прочитал, подписал свое признание и вернул его назад, Константин Семенович разложил перед ним на столе остальные часы:

— Теперь давайте вспоминать, где, у кого и при каких обстоятельствах вы похитили эти часы?

— А не всё ли равно, гражданин следователь, — махнув рукой, равнодушно сказал вор. — Одна пара, три пары или десять… Всё равно два года. Ну три, самое большее. Я никого не убивал, а если и взял часы или что другое, так сами виноваты: пускай не зевают.

— Бдительность у граждан воспитываете? — иронически спросил Константин Семенович. — А то, чего доброго, забудут, что в Советском Союзе воры еще есть.