Борис Акунин - Детская книга

– Ну и хорошо. Чего ж ты?

– Так погибаем совсем. Орет, дерется, за воло-сья таскает. Видел бы ты моего Илюшу пьяненького – до того благостен, до того ликом светел! А ныне погляди на рожу его зверообразную.

Ластик поглядел – да, так себе рожа.

– Не могу я икону писать, если выпимши, – мрачно сказал Илюшка. – Рука дрожит.

– А если немножко выпьешь? – спросил князь-ангел.

– Немножко не умею. Уж коли пью, так пью. А не пью, так не пью.

Задумался Ластик – случай был не из простых. Баба смотрела на него с надеждой, мужик пялился в землю.

– Вот что, Илюшка, ты иди, – сказал наконец Ерастий. – А ты, баба, поди поближе. – И спросил шепотом. – Он у тебя щи, ну шти, ест?

– Кислые, с ботвиньей очень уважает. Кабы каждый день варила – ел бы.

– Вот и вари ему каждый день. А в горшок потихоньку чарочку вина подливай, только не больше. Для доброты ему довольно будет, а рука от одной чарочки не задрожит.

Просветлела баба лицом, закланялась, хотела в краешек кафтана поцеловать – еле отодвинулся. Но Штирлиц скептически проскрипел:

– В эфиррре рррадиокомпозиция «Вррредные советы»!

И осталось у Ластика на душе сомнение – правильно ли сделал? А что бы, интересно, ей посоветовал папа, если б она пришла к нему в фирму за консультацией? Ох, вряд ли папа стал бы жену учить обманывать собственного мужа и травить его алкоголем…

Со следующим ходоком еще хуже вышло. Это был старик, по виду странник – в драных лаптях, с котомкой через плечо.

– Князь-батюшко, – начал он по обычаю, хотя сам годился Ерастию в дедушки, – як твоей пресветлой милости издали пришел, с-под самой Рязани.

Лицо у дальнего ходока было землистое, взгляд потерянный.

– Вот скажи ты мне, святое чадо, есть Бог али как?

Вопрос для семнадцатого века был неожиданный, даже крамольный – за него, пожалуй, церковь могла и на костер отправить. Но как ответить, Ластик знал. Был у него с папой не так давно на эту тему серьезный разговор.

И старику он сказал то же, что ему в свое время папа:

– Коли веришь – обязательно есть.

– Я-то верю. Как же без Бога? И зачем тогда всё? – Старик вздохнул. – Значит, есть. Ладно. А он добрый, Бог-от?

Это был тоже вопрос нетрудный.

– Коли есть, то уж конечно добрый. Иначе он был бы не Бог, а Дьявол.

– Добрый? – повторил старик и вдруг тоскливо-тоскливо говорит. – А чего ж тогда у Него на свете так погано? Вот у меня семья была, большая. Пшенична хлеба, конечно, не едали, но и лебедой брюхо не набивали. Неплохо жили, грех жалиться. Только налетели крымчаки, всю деревню пожгли, всех поубивали: старуху мою, двух сынов с женками, внуков одиннадцать душ. Сам-то я с меньшой внучкой в сене спрятался. Горе, конечно, но я на Бога не роптал. Даже свечку поставил, что оставил Марфушку, самую любимую из всех, мне в утешение. А в прошлый месяц мор был, и Марфушка тоже померла. Вот и скажи ты мне, как ты есть ангел, на что это Богу понадобилось, ради какого такого промысла?

Думал Ластик, думал, что на это ответить, но так ничего и не придумал. Честно сказал:

– Не знаю…

Старик очень удивился. Покосился на Око Божье, сверкавшее на груди у князь-ангела.

– Ну уж если ты не знаешь, значит, ответа на земле не дождуся. Видно, помру – тогда и раз-объяснят.

И побрел прочь, понурый. Комментарий Штирлица был таков:

– Движение по Садовому Кольцу затррруд-нено в обоих напррравлениях.

Увы, не нашел Ластик, чем утешить старика. Можно было, конечно, пообещать: «Ничего, лет через 400 на свете получше станет», только вряд ли он бы утешился.

А жизнь у них тут в 1606 году и впрямь была поганая.

Хотя, с другой стороны, это смотря с чем сравнивать. Если с прежними царствованиями, то все-таки стало получше. Когда новый государь в прошлом июне торжественно въезжал в покорившуюся Москву, весь город трепетал от страха. Известно, что всякое правление начинается с казней, потому что надобно внушить подданным трепет и уважение к власти. Тем более Дмитрий много пострадал от врагов и сердцем от этого должен был ожесточиться. Да и помнила Москва, чей он сын – такого государя, как Иван Грозный, нескоро забывают.

Ни в первый, ни во второй день никого не четвертовали, не колесовали, даже не повесили, и тут уж москвичи затряслись по-настоящему – видно, готовил победитель какую-то невиданно лютую кару. Юродивые сулили плач великий и скрежет зубовный, приближенные Годуновых прощались с семьями, а некоторые с перепугу постриглись в монахи, надеясь, что это спасет их от мученической смерти.