Виктор Алексеев - Последний бобр (сборник)

Почему браконьер не появлялся, рыбак не знает. Он нашел вершу на берегу с уже разложившимися животными. Бобрят закопал, а вершу расколотил дубиной и смял ногами.

Старик и Клава продолжали работать, усердно ремонтируя и наращивая плотину, но пришла вторая беда: какой-то незадачливый шофер вымыл в ручье кузов машины. Что за груз находился в машине, неизвестно. Но шерсть у бобров вдруг пожелтела, а Клава к тому же и ослепла. Резкий сладковатый запах в ручье теперь отпугивал животных. Плотина сдерживала поток ядовитой жидкости, и только в паводки она попадала в реку. Тогда гибла рыба.

Слепая и измученная болезнью, Клава уже не реагировала на звуки и запахи, только сидела возле норы, поджидая Старика со свежими ветками. Но она их уже не ела. Она медленно умирала.

Когда Старик остался без подруги, он покинул прежнее место и побрел в поисках другого водоема.

Именно тогда районная газета опубликовала заметку под броским названием «Бобр-путешественник». В ней рассказывалось о том, как пионеры и взрослые несколько раз находили кочующего бобра и возвращали назад. Могли ли они догадаться, что произошло со старым бобром и почему он бежит от этого проклятого места? Нет, конечно.

— Так куда же делся последний бобр? — взволнованно спросил Николай Петрович.

— Тоже погиб. То ли от тоски, то ли от болезни. Но нашли его мертвым возле курятника, недалеко отсюда, в трех километрах от реки. — Рыбак тяжело вздохнул. — Вот так, люди!

На домах, как на подушках, еще спит туман. Утро морозное. А небо, как некачественное стекло, кривое и с наплывами.

Найда присела на задние лапы. Под моими ногами шуршит и колется закостеневший снег. Собака движется вразвалочку, медленно, осторожно ставя тяжелые лапы.

Приближается лес. У него словно нет основания, темная полоса висит между небом и землей. Теплый пар оседает блестками на моем воротнике и на морде собаки. А вот и тропинка, утрамбованная лыжниками и пешеходами.

«Тю-тю-и, тю-тю-и», — запела в глубине леса синичка.

Найда поводит ушами, не верит, и вдруг громко лает, будто взяла след, но не бежит, а лает и лает. С ней творится что-то странное.

Солнце, как крупный полированный шар, стремительно выкатилось на край земли и вспыхнуло пронзительно-ярким желтым светом. Лес, еще с вечера застывший в своем безмолвном величии, вдруг ожил, наполнился звуками.

Найда подбегает к дереву, упирается о ствол передними лапами и снова лает. Я сразу догадываюсь, на кого она лает, но делаю вид, что занят другим делом.

Собака глядит на меня, потом на верхушку дерева, заливается в нетерпеливом охотничьем азарте, пока не подхожу я и не достаю фоторужье. Собака ждет выстрела, подбадривает меня голосом, но слышен только щелчок.

Я сделал снимок, и белка может быть спокойна. Да она и так спокойна, с аппетитом грызет еловую шишку.

Не обращает на нас внимания и серо-голубой поползень. Он бегает по стволу соседнего дерева, занимается своим промыслом, и слышится, будто легонько посвистывает.

А вот еще одна певунья. Она сидит на ветке, совсем невысоко, и старательно выводит свою нехитрую мелодию «тю-и», «тю-и».

Я подошел. И только тогда синичка будто очнулась, встрепенулась, но не улетела. Перескочила на ветку рядом со мной, покачалась и опустилась на землю.

В кармане у меня печенье. Я раздавил, раскрошил в ладони и осторожно, присев на корточки, протянул руку синичке.

Птичка мелкими скачками смело приблизилась и запрыгала вокруг. Потом встрепенулась, повисла в воздухе и вдруг села на мою ладонь. Клюнула раз, потом второй и отлетела в сторону.

Тут же появилась еще одна. Она уже не осторожничала, а лихо спикировала и прихватила свою долю.

Так вот это кто! Старые знакомые! Всю зиму они вертелись на автобусной остановке» подбирали все, что предлагали пассажиры. Кто семечки, зерно, а кто хлебные крошки. Теперь они перебрались в лес…

Громким озорным лаем Найда зовет в глубь леса. Я спешу за ней. В лучах теплого солнца земля легко прощается со снегом, и он плавится буквально на глазах, превращаясь в тонкие звучные ручейки.

В небе уже поет жаворонок. Песня его, как сильные звуки флейты, слышится далеко, хотя он все выше и выше поднимается в просинь неба и вдруг замирает точкой, чтобы в следующее мгновение камнем ринуться вниз. У самой земли раскрываются крылья, жаворонок плавно опускается и исчезает в зелени озимых. А лес еще не успел принарядиться. Не все деревья накинули на себя платья и так стоят — одни по-майски праздничные, другие печально застывшие. Земля влажная, и нога, ступая по нежной траве, чувствует ее податливость. Иду осторожно, оберегая первые лесные цветы: желто-белые трубочки первоцвета, нежные, на тонком стебельке фиалки, фиолетовые мордочки мышиного горошка и целые семьи куриной слепоты.