Клара Ярункова - Единственная

Волк танцевал молча, но кружил меня довольно-таки неприлично. Меня охватила злость, я немного отстранилась, да и вообще так танцевать нельзя, не говоря о том, что весь он пропах каким-то кремом.

— В чем дело? — притянул он меня к себе. — Ласочка хочет набить себе цену?

Я просто оцепенела, ноги меня не слушались. Что он болтает, этот пакостник? Я хотела вырваться, но он держал меня как в клещах и таскал за собой. Да еще рукой охватил меня гнусно, но так, чтобы никто не заметил. На мизинце у него был длинный черный ноготь и глаза, как у убийцы, который в телевидении убивал девочек среди бела дня.

— Не дури, — пробормотал он. — Я сейчас выйду, а ты выходи за мной в темный уголок. Не пожалеешь.

Кровь остановилась у меня в жилах, и потом я уже не помню, что было. Хотелось со всей силы ударить его по физиономии, но не могу я этого! Я вырвалась, убежала в комнату, бросилась на постель и страшно заплакала. Говорят, в столовой разразился огромный скандал, но меня это не интересует, я туда больше ни ногой. Мне хотелось домой, я все просила тетю Машу отпустить меня утром одну на станцию. Бабуля тоже плакала, а тетя просидела со мной весь вечер. Дядя Томаш пришел позже.

— Ничего, Оленька, этот тип целым домой не вернется! Я позабочусь о том, чтобы завтра его с Луковой отнесли на носилках!

Тетя Маша и Бабуля засмеялись. Я тоже, потому что у меня уже страшно болела голова от рева. Дядя дал мне стакан воды и какую-то таблетку. Я разделась, и мы улеглись спать.

Другие, может, и спали, а я глаз не сомкнула. Ни за что нельзя мне было их закрывать, потому что тогда мне сразу начинал мерещиться черный ноготь этого типа и его отвратительные, напомаженные волосы. И как только возникала опасность задремать, я вспоминала те гадости, что он шептал мне, и сон как рукой снимало. В ушах звучала мелодия того танго. Возненавидела я его на всю жизнь.

Я не плакала, но, наверное, слезы текли сами собой, потому что подушка совсем промокла. Огонь в печке погас, а погода стояла морозная. Меня стал пробирать холод. Я положила руку под щеку, чтобы не лежать на мокром. И тут опять все началось сначала! Меня затрясло, и я выскочила из постели. Моя рука пропиталась запахом его отвратительного, гнусного крема!

Вскочила и тетя Маша, пошла со мной в умывальную. Я намылилась и вымылась холодной водой. Было четыре часа утра. Тетя Маша принесла свое одеяло и легла со мной. Я взяла с нее обещание, что утром меня проводят на поезд. Был бы тут папка, показал бы он этому Убийце! Только я знаю, что папке я все равно ничего не скажу. Да и как?

Утром светило солнце, резало глаза острыми иглами — пришлось надеть тетины зеленые очки.

Дядя Томаш смазывал лыжи. Мои он тоже намазал, будто не знает, что я сегодня уезжаю. Сказала я ему про это, а он смеется:

— Неужели ты испортишь себе каникулы из-за одного дурака?! В будущем таких мы будем сажать в тюрьмы, а пока сами с ними справимся. Беда лишь в том, что он смылся. Но я его найду, и тогда… быть ему на кладбище или по меньшей мере в больнице! — Он взмахнул кулаком, черным от лыжной мази. Пахла она роскошно!

Пришла тетя Маша. Они с Бабулей разыскивали меня: принесли чаю и пирожных.

— Поторапливайся, Оля, — сказала тетя. — Сегодня загорим, как цыгане!

Бабуля прыгала вокруг нас, теперь ей и в голову не приходило чем-нибудь меня треснуть. Поумнела.

— Когда мой поезд, тетя Маша? — спросила я.

— Когда? — Она посмотрела на меня. — В воскресенье тогда же, когда и наш. Вместе мы приехали, девочка, вместе и уедем. Только ненормальный уедет в такую погоду домой по милости одного негодяя. Поднимемся по канатной дороге на Хопок и будем загорать. А теперь мигом пейте чай, ешьте пирожные, и марш на улицу! И точка!

Да, для меня это была неожиданность. Но когда тетя Маша говорит «и точка», надо слушаться. В конце концов мне тоже неохота возвращаться белой как простокваша.

Я опасалась, что все будут пялить на меня глаза. Напрасно — все уже давно выбрались на солнышко. Что ж, если так, то я, пожалуй, выдержу до воскресенья.

Потеха с этой Бабулей! Духами поливаться смелости хватает, а на канатной дороге дрожит. Уцепилась за маму. Я села с дядей Томашем. Он развлекал меня как мог, но я все время озиралась, нет ли где того Убийцы в свитере. Нет! Может быть, он днем спит, а по ночам выходит на добычу. Конечно — он такой ужасный!

На Хопке солнце шпарило, как летом. Там были уже все студенты, и сразу все они привалили ко мне. Они-де нашли чудесное местечко без ветра, соорудили из лыж лежаки и звали меня к ним. Увидев, что я колеблюсь, пригласили и наших.