Клара Ярункова - Единственная

Раздевшись, я включила радио. Я и знать не знала, что поздно вечером передают такие ритмы — блеск! Покружилась я с мамой, потом с папкой — пусть утешится, что не был на вечеринке. Только бабушка не далась. Уцепилась за стол и запричитала, что я разбужу всех соседей. Словно не слышала, как Иван внизу пустил ту же музыку. Пари держу — крутит он сейчас Марцелу в пижаме, раз уж никого другого нет под рукой. Он без девчат жить не может, юбочник эдакий!

О! О! О! Не успели мы сесть в поезд, как один господин пригласил меня к нему в купе! Господин был, правда, не бог весь какой, но лет девятнадцать ему наверняка исполнилось. Ха, если б с нами был отец, уж он бы порезвился! Тетя Маша смеялась, и я, естественно, уступила ей место рядом с «господином». Тот стал укладывать на полки наши рюкзаки, потому что думал, что тетя Маша — моя мама, и мы одни, и нам нужна помощь. Когда же ввалились дядя Томаш с Бабулей, наш кавалер сник, как проколотый воздушный шар, и выкатился в коридор курить. Мы хохотали и, воспользовавшись случаем, совсем вытеснили его с места. Он появился в купе, только когда поезд остановился в Жилине, взял чемодан и вышел. На меня и не взглянул больше. Тетя Маша смеялась:

— Если бы не Ольга, мы бы до сих пор стояли в коридоре. А еще говорят, что это мы должны о ней заботиться!

Факт. То же самое было и на турбазе. Тетя Маша потеряла тросик крепления, а у заведующего запасного не оказалось. Тогда пошла к нему я, и для меня тросик нашелся! Правда, не у заведующего, а у одного студента из тех, которые тут на лыжных курсах. Он хотел сам приделать мне тросик, но тетя Маша уже выехала, подвязав крепление веревкой, и все обнаружилось. К счастью, этот студент был не такой, как «господин» в поезде, он не обиделся, а пошел со мною к подъемнику. Снял лыжу с ноги тети Маши и прикрепил тросик. Когда он ушел, мы чуть не лопнули со смеху.

Стали мы ждать подъемник, и тут я подружилась со студенткой Зузкой. С ней в паре мы и сели на сиденье подъемника. До полпути все шло хорошо, а потом фуникулер вдруг остановился, и все сиденья от толчка раскачались. Мы очень испугались, потому что до земли было далеко. Но когда мы увидели, что на канате висят другие люди, вернее студенты, то расхохотались. А они только того и ждали. Посыпались такие шутки и советы, что мы совсем забыли о морозе. От одеял мы, конечно, отказались: маленькие, что ли? Я даже шапку сняла, так мне было жарко. Ветер чудесно обдувал мне косу.

— Эгей! — крикнул нам ближайший сосед. — Пора завтракать! Ловите конфету, девчата!

Зузка протянула руку, но сосед ничего не бросил.

— Это не тебе, Зуза! — закричал он. — Это для смуглой феи, что рядом с тобой! Лови, миленькая!

Что они себе только не позволяли — ведь вокруг нас не было ничего, только грозные горы, хмурое, почти черное небо да деревья, совсем белые, засыпанные снегом. Как мрачная гравюра… Я смеялась, хотела уже было протянуть руку, но заметила, что Зузка сердится. Я пальцем не шевельнула, конфетка пролетела мимо. Шлепнулась на ветку заснеженной елочки.

— Ничего, бамбина! — крикнул сосед. — Лови другую! Протяни же лапку, ну!

Мимо мелькнула конфета в красной обертке, щелкнула по мачте ниже нас и исчезла в сугробе. Зузка постукивала ногой по решетчатой подножке так, что сиденье содрогалось.

— Ох, какая ты неловкая! — кричал парень. — Так ведь умрешь с голоду, и никакая горная служба тебе не поможет! Последняя попытка на мысе Канаверал! Лови!

Я перестала обращать внимание на парней, хотя они вовсе не казались мне ужасными. Но вот голубая конфета полетела прямо в меня, я поймала ее и скорее подала Зузе, чтоб не сердилась. А она отвернулась, конфету не взяла. Я просто не знала, что делать.

— Дураки какие-то ваши ребята, — сказала я.

— Не всегда, — отрезала она.

И меня словно холодом обдало, даже под лыжными брюками по ногам пробежали мурашки. Даже вздрогнула от страха.

— Они прекрасно знают, что с кем можно, — окончательно добила меня эта противная, злая девушка.

Если бы мы не висели так высоко, я бы соскочила с сиденья и ушла бы к тете Маше или домой к маме.

Я съежилась — холод делался невыносимым. Пальцы в варежках наверняка побелели, а зубы я стиснула изо всех сил, чтоб не стучали. Уставилась я на свои лыжные ботинки, и если б мне не были так знакомы эти красные шнурки, ни за что бы не поверила, что это мои собственные ноги — такими далекими они мне казались. Словно в неверном тумане.