Сельма Лагерлеф - Легенды о Христе

— Я рад, что ты дала ему умереть, — сказал Тиберий. — Он был оскорбителем Цезаря и бунтовщиком.

Фаустина опять была готова рассердиться.

— Я говорила о нем со многими из его друзей в Иерусалиме, — сказала она. — Он не совершил преступлений, в которых его обвинили.

— Если он и не совершил именно этих преступлений, то, наверное, был не лучше всех других людей, — устало промолвил император.

— Где тот человек, который в течение своей жизни тысячу раз не заслужил бы смерти?

Но эти слова императора побудили Фаустину предпринять шаг, на который она до сих пор не решалась.

— Так я покажу тебе свидетельство его чудесной силы, — сказала она. — Я только что рассказывала тебе, что отерла ему лицо своим платком. Это тот самый платок, который я держу теперь в своей руке. Хочешь взглянуть на него?

Она развернула перед императором свой платок, и он увидел на нем бледный отпечаток человеческого лица.

Голос Фаустины дрожал от волнения, когда она заговорила опять:

— Этот человек видел, что я люблю его, и что сердце мое полно сострадания и веры в него. Не знаю, какой силой он смог оставить мне свое изображение. Но глаза мои наполняются слезами, когда я смотрю на него.

Император наклонился и стал рассматривать изображение, которое как будто было сделано кровью, слезами и черными тенями скорби. Постепенно перед ним выступило все лицо, каким оно запечатлелось на платке. Он увидел кровь на челе, колючий терновый венец, волосы, слипшиеся от кровавого пота, и уста, словно трепетавшие от страдания.

Все ниже и ниже наклонялся император над этим изображением. Все отчетливей и отчетливей выступал перед ним лик. Из-за смутных, как тени, очертаний перед ним засияли таившейся в них жизнью глаза. И, повествуя ему об ужаснейших муках, они в то же время явили ему чистоту и величие, каких никогда еще он не видел.

Он лежал на своем ложе, поглощая глазами это изображение.

— Человек ли это? — произнес он тихим, из глубины идущим голосом. — Человек ли это?

Снова умолк император и весь ушел в созерцание. Слезы заструились по его щекам.

— Я скорблю о твоей смерти, о ты, неведомый, — прошептал он. — Фаустина! — воскликнул он вдруг, — Зачем ты дала этому человеку умереть? Он исцелил бы меня!

И снова погрузился он в созерцание изображения.

— О человек! — сказал он, спустя некоторое время. — Если уж я не могу получить от тебя исцеления, то могу, по крайней мере, отомстить за тебя. Тяжело обрушится моя рука на тех, кто отнял тебя у меня.

Опять лежал он долго молча, но затем соскользнул на пол и стал на колени перед изображением.

— Ты — человек, — сказал Тиберий. — Ты-то, чего я никогда не надеялся увидеть. — И, указывая на свое обезображенное лицо, на свои полусгнившие руки, прибавил — Я и все мы — дикие звери и чудовища, но ты — человек!

Он так низко склонил голову перед изображением на платке, что она коснулась пола. — Смилостивься надо мной, о, неведомый! — произнес он, и слезы его оросили каменные плиты.

— Если бы ты остался жить, один взгляд на тебя даровал бы мне исцеление, — сказал он.

Бедная Фаустина испугалась того, что наделала. Было бы благоразумней, думала она, не показывать императору этого изображения. Она с самого начала боялась, что, если он увидит это лицо, скорби его не будет пределов.

И в отчаянии от горя императора она потянула к себе платок, чтобы император перестал смотреть на изображение пророка.

Тогда император поднял голову. И что же? Черты его лица преобразились; он был теперь совсем таким, как до болезни. Казалось, болезнь коренилась и получала себе пищу в той ненависти и в том презрении к людям, которые жили в сердце императора, и должна была исчезнуть в тот самый миг, как он познал любовь и сострадание.

На следующий день Тиберий повелел послать трех гонцов.

Первый гонец отправился в Рим и передал сенату приказ императора произвести расследование того, как Пилат управляет Палестиной, и подвергнуть его наказанию, если окажется, что он притесняет народ и присуждает невинных к смерти.

Второй гонец отправился к виноградарю и его жене, чтобы поблагодарить и вознаградить их за совет, данный императору, а также рассказать обо всем происшедшем. Выслушав все до конца, они тихо заплакали, а муж сказал:

— Я всю свою жизнь не перестану думать о том, что случилось бы, если б они оба — пророк и император — встретились.

Но жена возразила:

— Этого не могло произойти. Слишком велико было бы это событие. Господь Бог знал, что мир не мог бы его вынести.