Ричмал Кромптон - Этот Вильям!

Джимми был явно доволен.

— О! Смотли! — закричал он. — О, здолово!

Вильям опять посмотрел на следы, и лицо его просветлело. Он мысленно перенесся в свою спальню, к словам на стене — «День в делах — счастливый день».

— Давай это смоем! — сказал он. — Отчистим до того, как все встанут. Мы займемся делом. А когда закончим, ты мне скажешь, чувствуешь ли ты себя счастливым. Может, то, что там написано, и правда. Только мне не нравятся все эти наляпанные цветочки.

В кухне они взяли ведра с водой и щетки.

Долгое время трудились молча. Воды израсходовали много и отчистили все следы. С одежды, которая находилась на вешалке, капало на уже залитый пол. Обои промокли. Отчищать больше было нечего.

Тут Джимми пришла отличная идея — опускать щетку в ведро и брызгать на Вильяма водой. Это было почти так же здорово, как шлангом. У каждого свой боезапас — вода в ведре. У каждого — по большой щетке. Несколько минут они предавались безудержному веселью. Но потом Вильям услышал движение наверху и поспешно решил прекратить сражение.

— Идем на черную лестницу, — скомандовал он.

Оставляя за собой водный след, они забрались на самый верх.

Холл залит водой, сами они насквозь промокли, так что отпираться не имело смысла.

Вильям был спокоен и хладнокровен, когда предстал перед оторопевшей миссис Браун.

— Мы постарались все привести в порядок, — сказал он. — Мы увидели следы от улиток, и мы постарались все привести в порядок. Мы хотели помочь. Ты вчера вечером сказала, помнишь, когда разговаривала со мной? Ты сказала помогать. Вот я и решил помогать и все привести в порядок. А когда как следует моешь водой, то и сам становишься мокрым. Ты сказала — постарайся сделать Рождественский день радостным для других, и тогда сам будешь счастлив. Ну, не знаю, счастлив ли я, — с горечью заметил он, — но я вовсю работал с самого раннего утра. Я работал, — патетически продолжал он. Перед его взором опять всплыла надпись на стене. — Я был занят делом, но это не сделало меня счастливым. По крайней мере, теперь, — добавил он, вспомнив, какой восторг охватил их во время водного сражения. Надо будет обязательно когда-нибудь еще так поиграть. Ведра с водой и щетки. Как же он раньше до такого не додумался!

Миссис Браун смотрела на его промокшую одежду.

— Ты так промок, только смывая следы улиток? — спросила она.

Вильям кашлянул, прочищая горло.

— Ну, — сказал он, стараясь отвратить наказание, — в основном. Я думаю, в основном.

— Если бы не Рождество… — сказала миссис Браун, нахмурившись.

Настроение у Вильяма поднялось. Как хорошо, что сегодня Рождество!

Было решено скрыть следы преступления от отца. Опасались, и не без оснований, что отцовский гнев может возобладать над его почитанием святости праздника.

Получасом позже Вильям, насухо вытертый, заново одетый, причесанный и пригожий, спустился по звуку гонга в холл, где уже не было ни пальто, ни шляп, а пол сверкал чистотой…

Отец был внизу. И явно не в рождественском настроении.

— Доброе утро, Вильям, — сказал он, — счастливого Рождества, и я хочу тебя попросить, чтобы сегодня, когда дом наводнен родственниками, ты постарался бы не слишком испортить им настроение. И почему это, дья… черт возьми, решили вымыть пол в холле перед самым завтраком, одному Богу известно!

Вильям тихонько кашлянул — весь почтение и сама невинность. Отец посмотрел на него с подозрением. Что-то в облике Вильяма его насторожило.

Вильям вошел в столовую. Барбара, сестра Джимми, вся в кудряшках и белых оборочках, уже ела овсянку.

— Добьее утьо, — вежливо сказала она, — ты слысал, как я тистила зубы?

Он не удостоил ее ответом.

Он сидел и ел молча. Потом и все остальные спустились к завтраку. Тети Джейн, Евангелина и Люси поедали овсянку с благочестиво-радостным видом, даже с торжественностью, приличествующей, по их мнению, Рождественскому утру.

Потом пришел Джимми, сияющий, с жестянкой в руках.

— Наблал подалков, — гордо сказал он. — Наблал подалков. Много.

Он положил на тарелку Барбаре червяка, которого Барбара немедленно бросила ему в лицо. Джимми с укоризной посмотрел на нее и проследовал к тете Евангелине. Ей он презентовал сороконожку — живую сороконожку, которая весело побежала вниз по скатерти прямо на колени к тете Евангелине, прежде чем кто-либо успел этому помешать. С пронзительным криком, от которого мистер Браун, закрыв руками уши, выбежал в библиотеку, тетя Евангелина вскочила на стул и застыла там, подняв юбки до колен.