Нина Емельянова - Родники

— Где же их дом? — спросила мама, останавливаясь перед двориком без ограды и ворот. В глубине виднелись остатки разобранного сарая. Два дерева с поломанными ветвями стояли во дворе около уцелевшего дома с облупившейся кое-где штукатуркой.

Из дома неожиданно вышла Варя, дочь дедушки Никиты Васильевича.

— Что же вы стоите? — закричала она. — Не узнали место? Да и не удивительно: такой был дворик чудесный! Ну, не беда, руки есть — поправим. Тятя, встречайте гостей.

В доме внутри всё было по-старому, разве стало немного теснее. Всё так же лежала Мелания Михайловна, всё так же дедушка «заложил» в нос свой табачок и чихнул. Но мне показалось, что дедушка бодрится, он очень постарел за это время.

— Я вам, дядя Никита, варенья привезла. — Задумавшись, я не видела, как мама достала банку из корзиночки, и только услышала её слова: — Знаю, вы любите. И Саня велел спросить, не надо ли вам чем помочь.

— Ну, у меня руки крепкие, — сказала тётя Варя, — я и ещё двух таких, как мои старики, прокормлю.

— Руки руками, — вздохнул дедушка, — а на завод обратно не берут. Видно, ты показала себя.

— А как же иначе, — сказала тётя Варя. — И я не хуже людей.

И, задорно блестя глазами, стала рассказывать, как около них, за углом, где была пивная лавка, строили баррикаду и она не раз дежурила вместе с защитниками, а когда убили одного их товарища, стреляла из его винтовки по солдатам.

— Что же мне не стрелять? — сказала она. — Мы таких женщин-героев повидали, которые ничего не боятся. В тот день, когда началась всеобщая забастовка, мы с нашими заводскими шли от Трёхгорного вала с демонстрацией. Стали подходить к Зоологическому саду, а навстречу казаки с шашками! И тут две работницы Трёхгорной мануфактуры бросились вперёд с красным знаменем и крикнули: «Не стреляйте, мы ваши матери!» — и остановили казаков. А ведь им бы тут скорая смерть — и всё! Вот каких мы женщин повидали… А как вспомнишь Степана Саввича, вот кого я уважаю, то есть такой человек светлый… Душевный… — прибавила тётя Варя.

Со двора неожиданно для меня вбежала Катюша, сильно выросшая, похудевшая, и бросилась ко мне.

— А где Дуняша?.. — обрадовалась я.

— Наверно, дома, где ж ей быть? — сказала бабушка.

Дома? Но во дворе я не заметила флигелька, в котором жили Кондратьевы!

— Во флигеле? — спросила я.

— Нет, флигель сгорел в самую стрельбу. Хозяева со страха перебрались к дочери в Сокольники, там тихо было, а Ксении велели их добро караулить. Вот они и живут там, на половине хозяев.

— Мама, можно я к Дуняше пойду?

И лишь только мама кивнула головой, я схватила шубейку и выскочила во двор. Обежав вокруг дома, я заметила в крайнем окне свет и постучала. Ксения открыла мне дверь. За ней я увидела бледное лицо моей подружки…

— Дуняша! — сказала я, когда мы, держась за руки, уже сидели рядом в большом «хозяйском» кресле. — Я думала, что вы с Ксенией уехали куда-нибудь.

Дуня быстро взглянула на меня и покраснела.

— Нет, мы никуда не уезжали, — ответила она. — Нам никак нельзя было уезжать.

Значит, и Ксения и Дуняша были в Москве, когда дядя Степан лежал у нас! Почему же они всё-таки не приходили?

Я уже совсем хотела спросить, как вдруг с величайшей ясностью поняла: им было нельзя приходить, они хотели пойти, всё время только и думали о дяде Степане, но не могли идти к нему. Жандармы, знавшие, где живут Кондратьевы, проследили бы за Ксенией, как Тишкин, и нашли бы его…

Как же горячо забилось у меня сердце любовью к милым мне Дуняше и Ксении!..

— А вот куда отвезли дядю Стёпу от нас, я не знаю… — задумавшись, нечаянно сказала я.

И тут Ксения, которая всё время что-то шила, сидя у стола под большой висячей лампой, встала и подошла к нам.

— Тебе, Сашенька, об этом говорить не надо! — сказала она, гладя меня по голове. — Ведь Степан Саввич — политический, за ним жандармы во все глаза смотрят, ищут его. Скажешь где-нибудь так-то, не подумавши, глядишь, папане твоему беды не избыть.

И снова я хотела сказать, что к нам уже приходили, искали Кондратьева, но, подумав, сообразила, что если Ксения узнает, что Степана Саввича искали у нас, она будет беспокоиться о моих отце и матери, укрывших его. И я ничего не сказала.

Но — удивительное дело! — оказалось, что не обязательно надо говорить словами, Ксения поняла меня и без слов.

— Я уж и так об папане твоём думаю, не было бы неприятностей ему… Ну, девочки, посидите, я схожу на ту половину.

Но мы побежали вместе с Ксенией. Мама уже собиралась домой, и я стала просить её оставить меня ночевать у Дуняши: ночевала же Дуняша у нас!