Нина Емельянова - Родники

— А почему? Надо говорить обо всём, чтобы человек понимал жизнь. Сколько раз спорю с вами, и всё без толку. — Дядя Пётр говорит досадливо, даже со злом. — Вы её учите слушаться старших, говорить правду, быть честным человеком, то есть таким, который не ворует, не лжёт, не обманывает. Главную же черту честного человека — иметь убеждения и бороться за них — вы упускаете. А без этого все ваши высокие добродетели ничего не стоят…

Иногда дядя не приходил подолгу, и по каким-то неуловимым признакам, может быть, по следам усталости на его лице, я узнавала, что там у рабочих положение трудное.

— Неужели подавят? — спросил его однажды отец.

— Вероятно. Рабочие борются геройски, но накануне боя жандармы арестовали Московский комитет большевиков. Нашим приходится обороняться, а это всегда труднее. Правительство же всё подтягивает войска из Петербурга в Москву. Большое упущение, что Николаевская дорога осталась в руках правительства.

Однажды вечером красно засветилось небо, со двора было видно зарево.

— Пресня горит, — сказал Данила.

Пресня! И Дуняша, и дедушка Никита Васильевич, и Катюшка, и Ксения — все там, на Пресне! Я побежала к маме, плача, и долго не могла успокоиться.

Мне страшно за них всех, и тёмные декабрьские ночи, полные опасности, навсегда врезываются мне в память.

…В окошко стучат, и мама идёт открывать дверь. Входит дядя Пётр, заметенный снегом, иззябший. Он снимает пальто и стряхивает с воротника и с усов намёрзшие ледяшки.

— Саня в конторе? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа: — Я только что оттуда! — говорит он.

«Оттуда» — это значит, что дядя Пётр был на Пресне, там, где стреляют и где живут дедушка и Кондратьевы.

— Отца у нас в полицию вызвали, — отвечает мама. — Боюсь…

— Бояться не надо. Никакого основания нет за него бояться. У вас тут ещё тихо.

— А там…

— Там большие бои. И большие жертвы. Кондратьев ранен и, кажется, сильно. Руководил боевой дружиной.

— Ой! — мама поднимает руку к лицу. Глаза её широко открыты, и вдруг слёзы — одна, другая — скатываются по щеке.

— Его сюда привезут, — говорит дядя Пётр, — там спрятать трудно; обнаружат-расстреляют на месте.

— Куда же сюда? — нерешительно спрашивает мама.

— Ну… куда-нибудь, — отвечает дядя Пётр. Он садится к тёплой печке, берёт со стола налитый матерью стакан чаю и, обхватив его обеими руками, долго не выпускает.

— Стойко держатся! — горячо говорит он. — Сотни баррикад, не преувеличиваю… Вся Пресня покрыта баррикадами. И — представьте, себе — драгуны и войска: привезённые из Петербурга, часто не выдерживают против наших дружинников.

— Страшно! — говорит мама и вздрагивает: в окно снова стучат. Из коридора она возвращается вместе с отцом, вопросительно заглядывая в его лицо.

— Пустяки, только предупредили, — говорит он, здороваясь с дядей Петром.

И сразу же возникает движение во дворе: кто-то подъехал к нашей двери. Не раздеваясь, отец проходит в кухоньку и откидывает крючок двери. Дверь распахивается, белый холодный воздух течёт по полу. За дверью видны тёмные фигуры. Два человека входят в кухню, навстречу им из комнаты, худой, высокий, выходит дядя Пётр.

— Куда нести? — спрашивают его вошедшие.

Дядя Пётр переводит глаза на мою мать. Она стоит у притолоки, бледная и растерянная, не решаясь на что-то. Вдруг лицо её краснеет до слёз.

Осторожно, заходя спиной вперёд, большой, широкий человек в полушубке пятится, таща что-то тяжёлое, другой, обхватив чьи-то ноги, помогает ему, и вместе они вносят бледного, неподвижного человека.

— …Дальше, дальше несите, в спальню… — шепчет мать.

Я вижу землисто-серое знакомое лицо Кондратьева с закрытыми глазами, широкие брови и руку. Руки поднимается, нащупывает что-то на груди, — значит, человек жив…

Ночью меня разбудил гулкий стук в ворота. По двору к рабочим общежитиям с зажжёнными фонарями пробежали полицейские. Они искали скрывшегося дружинника. К нам они не зашли.

Сколько времени пробыл у нас Кондратьев, я не помню. Дверь в спальню, где он лежал, была закрыта, и только отец осторожно входил туда. На вопросы мамы он сначала отвечал: «Всё так же», — а потом сказал, что Кондратьев «пришёл в себя» и ему лучше, но всё-таки трогать его с места без доктора опасно.

Мне было удивительно, что ни Ксения, ни Дуняша не навещают больного дядю Степана. Лежал бы мой отец так хоть бы на другом конце города, думала я, всё равно я убежала бы к нему!